На рассвете меня разбудили, хлопаньем крыльев, квартирующие под крышей дома голуби, что с рассветом вновь стали зрячими, забеспокоились и стали покидать свои насесты, улетая на ранний завтрак.

Я же занял место у слухового окна, понимая, что сегодня мои конкуренты попытаются решить мой вопрос окончательно и кардинально. Мои супротивники явились «силой великой, людно и оружно». Если трое оборванцев начали деловито потрошить «мою» мусорку, то десяток их коллег, разбившись на две группы, спрятались в густых кустах, перекрыв выход из двора с обоих сторон.

Что же, слона мы будем резать кусочками.

Мое временное пристанище своими подъездами выходило на противоположную сторону от места ближайшей засады, потому, откуда я появился в тылу у бродяг, никто не видел. Вооружились мои противники знатно. На пятерых мужчин, что в своих засаленных куртках и кофтах, практически слились с прошлогодней листвой, на которую они залегли, имелось два ножа, какая-то металлическая свайка, типа железнодорожного костыля, алюминиевая трость и большой стеклянный шприц, наполненный какой-то коричневой жидкостью, один вид которой вызывал отвращение.

Один из БОМЖей, с виду, натуральный псих, все время, довольно таки громко, что-то бормотал себе под нос, поэтому к ним я подобрался неслышимый и не видимый, после чего молча стал раздавать удары, стараясь бить по мягким местам.

Жестко я ударил только один раз — перетянутый поперек спины ударом лома, бродяга не стал убегать, по примеру своих приятелей, а подхватив тот самый шприц, сделал попытку подкрасться со спины и воткнуть в меня иглу, пока я отвлекался на его коллег.

Спасла меня волна вони, резко усилившаяся сзади. Я бездумно шагнул в сторону, огородившись, вытянутым на руке ломом и развернулся, уставившись на замершего, как кот, нассавший в хозяйские тапки и пойманный за этим занятием.

Бродяга попытался что-то сказать, но не преуспел — небрежный удар увесистой железяки разбил и человеческую кисть и, сжимаемый ею, стеклянный шприц, откуда на землю брызнула еще больше вонючая субстанция, похожая на гной.

Оставив поле боя за собой (трое убежали, двое ползали по тесно-коричневой, опавшей прошлой осенью, листве) я бросился ко второй засаде. Пробегая мимо «мусорки» я крикнул трем существам женского пола, что замерли возле сумки с бутылками: — Ну ка бегом отсюда, шалашовки! Еще раз увижу, кто мои бутылки возьмет — руки вырву.

Вторая засада, наконец, заметив, творящиеся во дворе, безобразие, бросилась мне навстречу… Ну, как бросились? Мои супротивники больше всего напоминали ходящих мертвецов — страшных, вонючих, почти разложившихся, неуклюжих покойников. Двигались они тоже неторопливо, шаркая распухшими ногами в разбитых ботинках, постоянно оглядываясь друг на друга. Тут я успел ударить всего два раза — пока двое пострадавших, как апрельский снег, тяжело опали на асфальт, трое отставших резко развернулись и заковыляли в обратную сторону, преследовать я их не стал.