До этого момента у подъезда и в ЗАГСе я видел лишь намеки в разрезе плаща. Теперь же Кира предстала передо мной во всем великолепии своего изумрудного безумия.
Шелк платья сидел на ней как влитой, очерчивая идеальные изгибы бедер и тонкую талию. Но главным ударом стала её спина. Платье держалось на двух тончайших, как ниточки, бретельках, а вся её гладкая, бледная кожа от лопаток и до самой поясницы была полностью обнажена. На этой безупречной глади ярким контрастом выделялся темный след, который я оставил вчера на её шее. Вид этой метки вышиб из легких остатки воздуха, пробуждая во мне первобытные, опасные инстинкты. Ткань натянулась на её груди так откровенно, что при каждом её глубоком вдохе у меня перед глазами вспыхивали искры. Под платьем действительно не было белья. Вообще.
Я аккуратно повесил тренч, стараясь, чтобы мои пальцы не дрожали. Кира грациозно опустилась в кресло напротив, закинула ногу на ногу, из-за чего шелк опасно взлетел выше колена, и посмотрела на меня с легким, почти ангельским вызовом.
— Что такое, Игорь? — тихо спросила она, беря в руки меню. — Ты так смотришь, словно передумал обедать.
— Наоборот, Кира, — я сел напротив, чувствуя, как адреналин бьет по вискам, а в штанах становится невыносимо тесно. Острое, жесткое давление в паху давно переросло в тупую пульсацию. Ткань дорогих брюк натянулась до предела, фиксируя член так, что любое движение превращалось в откровенную пытку. Это было глухое, злое вожделение взрослого мужчины, который слишком долго голодал по одной-единственной женщине. Контролировать эту реакцию было невозможно — тело реагировало на Киру мгновенно, подчиняясь первобытному инстинкту. Кровь шумела в ушах, тяжелый, налитый пах требовал немедленного выхода, и удерживать лицо, сидя в чинном ресторане, стоило мне колоссальных усилий. Меня бесило, как легко она ломает мою выдержку одним только видом своей обнаженной спины, и это бешенство лишь сильнее разгоняло адреналин — Мой аппетит только что вырос в сто раз. И я очень советую тебе есть быстрее. Потому что дольше получаса я эту пытку не выдержу.
Дверь пентхауса захлопнулась с глухим щелчком, мгновенно отсекая любые звуки внешнего мира. Мы остались одни. Больше не было Москва-Сити за стеклом, не было наглых официантов, отчетов, чужих глаз и шести лет глухой, выматывающей тишины.
В просторной гостиной царил полумрак. Лишь холодный неоновый свет ночной столицы пробивался сквозь гигантские панорамные окна, прорезая темноту и ложась длинными ломаными тенями на паркет.
Кира сделала несколько шагов вперед и замерла, глядя на светящиеся вдали высотки. Вся её напускная смелость, этот ангельский вызов и ирония, которыми она защищалась в ресторане, испарились за долю секунды. Она стояла спиной ко мне, и я видел, как тяжело, прерывисто вздымаются её плечи под плотной тканью черного тренча.