— Да что ты придумаешь?.. — Толстяк махнул рукой.

Теперь я пожал плечами:

— Запомни, безвыходных ситуаций не бывает.

— Так Мюнхаузен говорил, но он был большой врун…

— Я не барон и я не врун. Не ной. Что-нибудь придумаю…

На этом разошлись. Удрученный Сеня развернулся и зашагал прочь. У меня было расписание, и просто так шарахаться по лагерю нельзя. Не исключаю, что Тамара уже обнаружила мое отсутствие, хотя прошло-то всего минут десять.

Я двинулся к беседкам. Беседок было несколько, все крытые, с длинными деревянными скамьями и такими же длинными столиками. В каждой беседке помещался один отряд. Все отряды, кроме легкоатлетов, были на своих местах. Нас же, как самый большой отряд, Тамара только рассаживала. Так что я вовремя.

— Так, семь, восемь, — она считала воспитанников по головам. — А где наш Михаил?

— Вот он, — сообщил я из-за спины старшей пионервожатой.

Тамара резво развернулась и поймала меня взглядом:

— Садись давай!

Я присел, снова оказавшись рядом со Шмелем. Похоже, он меня ждал. Стоило мне присесть, как Дима затараторил.

— Короче, сказал пацанам, что ты вечером нам страшную историю расскажешь.

— С чего бы вдруг? — я спешно пристраивал капу в карман, чтобы не выпала, и немного отвлёкся.

На столе лежали вырванные из тетради листки в клетку и карандаши. Некоторые уже вовсю строчили письма родителям.

— Ну так ты ежа-матерщинника видел! А Васек, — Шмель кивнул на пухлого паренька в конце стола, тот, высунув язык, старательно выводил каракули, — сказал, что однажды вызывал пиковую даму. Прикинь!

— Ясно. Разберемся. Тебе что сказано? Писать? Так вот пиши, — я похлопал по листку бумаги ладонью. — Как день прошёл, да что на обед давали.

Шмель начал писать, а я посмотрел на свой лист. Я-то писать никому не собирался. Что писать? Как я приехал? Может, в следующий раз и напишу… Хотя тут дело такое, я знать не знаю, какой у Миши почерк. Что если он будет другой?

Поразмыслив, я остался сидеть, не притрагиваясь к листку.

— Тамара Ипполитовна, а можно в туалет?

Руку поднял паренек, сидевший слева от Шмеля.

— Потерпеть не можешь? — поморщившись, выдала она.

— Неа.

— Давай, одна нога там, другая здесь.

Паренек выбежал из беседки и вприпрыжку, походкой кузнечика, припустил в сторону туалета. Ребята закончили свои письма, сложили в конверты, запечатали, облизав клейкую полоску, и Тамара принялась их собирать. Я так и остался сидеть. Во-первых, нечего давать, передо мной пустой лист. А во-вторых, даже если бы и было, куда письмо посылать? На деревню дедушке? Своего адреса я не знал.

— Михаил! — окликнула меня Тамара. — Чего спишь? Письмо давай!