— Работает, — сказала она о другом, и в голосе у неё было любопытство исследователя.
— Работает. Теперь моя часть.
Я вытащил иглы, убрал их в наручи и сел обратно на ящик. Три вдоха ушло на то, чтобы перестали плавать серые мухи. Райс висел в углу ровным огоньком и ждал, и я велел ему опуститься пониже, потому что света в гараже почти не было, а мне хотелось видеть её лицо.
— Ты спрашивала, кто я такой? Тогда слушай: у меня много имён, но основное — Линь Ша, — сказал я. — Я прожил почти двести лет и умер в другом мире.
И рассказал.
Не всё, но много. Про мир, где Небо куда жёстче, где силу мерили не рангами, а ступенями, и ступеней было больше, чем в здешних академиях предметов. Про империю, в которой человек без ядра стоил дешевле хорошей собаки. Где были пять преисподних, в которые можно было спустить. И где были такие же разломы, как здесь.
Про мальчишку-раба, который стал армейским лекарем, а потом чиновником и повелителем духов.
Про старика Гэ, вечно пьяного, который вскрывал живых преступников, чтобы ученики видели, как работает то, что они собираются чинить. Про тридцать палок за умершего под ножом пленника и про то, что лечить выпоротого ученика полагалось другому ученику, а если тот лечил плохо, били уже его. Про единственное, что я вынес из той школы целым: разница между лечением и увечьем только в намерении.
Про то, как из военного лекаря получается Шэнь И.
Про храм Вечного Неба, где я десять лет был третьим мастером и где набирали калек, слабаков и отказников, чтобы делать из них оружие, а потом тратить это оружие без сожаления.
Про то, что в тех местах меня звали Злым духом из Горных лесов. Про то, что «ша» на имперском наречии значит «убивающий», и что это имя мне дали не за целительство.
Про демонические культы, которые я выжигал, и про то, чем именно я их выжигал. Про повелителя духов, за которым шли легионы, потому что мёртвым всё равно, кому служить, а живым нет.
Она была хорошим слушателем. Ни одного вопроса до самого конца, ни разу не перебила. Только на середине у неё изменилось дыхание, и не от боли, боль я бы услышал. Астральщик с двенадцати лет, она всё это время смотрела на меня не глазами, и я знал, что она видит: как в человеке, сидящем перед ней на перевёрнутом ящике, всё наконец встаёт на свои места. Разбитое ядро, что вновь работает. Моё мастерство. Для неё я был тварью из чужого мира, надевшей на себя приютского мальчишку как личину и почти год изображавшей талантливого стипендиата.
К концу рассказа она была белее, чем после потери крови.
— Вот это я, — сказал я. — Твоя половина сделки оплачена.