поднять с пола стакан, но рука его дрожала так сильно, что он в ту же секунду снова уронил его на кафель. Это было по-настоящему жалкое, окончательное зрелище. — За дуру меня принял, да? — Она резко повернулась к нему, и её голос против воли сорвался на высокую, ядовитую ноту. — Я ведь почти… почти поверила в эту красивую сказку. И мне было чертовски приятно быть почти «невестой наследника». А самое гадкое во всём этом — что ты всё прекрасно знал и втихаря тешился. Поздравляю, нахал. Твой спектакль удался. Попользовался? Насладился ролью? А теперь катись к чёрту. Просто исчезни. Она метнулась к двери, но на самом пороге резко остановилась и порывисто обернулась назад. Её яростный взгляд упал на вазу с увядшей сиренью — и только сейчас, впервые по-настоящему, она увидела её: не уют, а метку. Больничная любезность. Пациентке. Одним стремительным рывком она выдернула пожухлые цветы из воды и с размаху швырнула их на кафельный пол прямо к его ногам, в коричневую кофейную лужу — туда же, к его смятым лилиям. — Вот! Это всё, чего стоила твоя сказка! Кира резко вышла вон, громко и оглушительно хлопнув за собой дверью. Эд остался стоять совершенно один посреди этого убогого хаоса. Его пустой взгляд медленно упал на одинокий белый лепесток лилии, безжизненно прилипший к грязной луже. В этом взгляде теперь не было ни капли злости, ни прежней глубокой печали. Только мёртвая, звенящая пустота. Чужая, затянувшаяся игра была окончательно кончена. *** Самолёт приземлился в прозрачной синеве парижского рассвета. За иллюминатором медленно проявлялись очертания ещё спящего города, прочерченные пустынными магистралями и редкими огнями далеких небоскрёбов Дефанса. Александр, спускаясь по трапу, глубоко вдохнул холодный, влажный воздух, насквозь пахнущий ночной сыростью и бензином. В этом предрассветном приезде отчётливо слышалась горечь поспешного бегства, но одновременно и странное облегчение, ведь здесь, вдали от родины, на него наконец не давили душные стены дома и не ждал тяжёлый, обвиняющий взгляд Ольги. Здесь начинался совершенно другой день. И в нём была Лидия. Она шла рядом с ним по почти пустому залу прилёта Шарля де Голля, и её тонкие каблуки отбивали чёткий, слишком громкий в утренней тишине ритм. В её выверенных движениях, в том, как она, чуть прищурившись от усталости, внимательно отыскивала табличку с их именами, читалась привычная, несгибаемая собранность. Но в самых уголках глаз, не скрытых плотным тональным кремом, всё же предательски виднелась тонкая сеть морщин,