Глава 8 Александр поднялся на второй этаж глубоко за полночь. Огромный дом тонул в сонной, звенящей тишине, которая нарушалась только его собственными глухими шагами по коридору. Он шёл в свою спальню, механически, прямо на ходу развязывая галстук, когда внезапно заметил узкую полоску света под дверью Дашиной комнаты. Этот свет был приглушённым и неярким, идущим скорее от настольной лампы, а не от люстры, и Александр отчётливо понял, что Даша ещё не спала. Осознание, что лучше зайти, кольнуло раздражением и тревогой разом. Весь вечер, с того момента, как он положил трубку после разговора с Ольгой, его не отпускало тяжёлое ощущение: дома уже что-то сломалось — и чинить придётся ему. Вина была не сентиментальной, а деловой: сорванная поездка, холод жены, очередной разрыв, который он создал сам. Увидев блёклый свет, он понял просто: отмалчиваться дальше нельзя. Он коротко постучал. В затянувшейся тишине за дверью он интуитивно улавливал присутствие дочери, но никакого ответа так и не последовало. Тогда он медленно толкнул створку и вошёл. Даша сидела на подоконнике, зябко закутавшись в большой свитер. Перед ним была совершенно не та взрывная, импульсивная девочка, которая могла бы в ярости кричать и швырять вещи, а тихая, глубоко ушедшая в себя чужая душа. Она неотрывно смотрела в окно, но взгляд её оставался абсолютно пустым, будто она видела перед собой не ночной сад, а собственную внутреннюю пустоту. От неё веяло тем холодным, мертвенным спокойствием, которое было в сотни раз страшнее любой бурной истерики. — Даш, — тихо начал он, нерешительно останавливаясь на самом пороге. — Можно? — Делай что хочешь, — буркнула она, не меняя позы и по-прежнему не отрывая взгляда от тёмного окна. Её голос был совершенно плоским, без единой живой интонации. — Ты же всегда так и делаешь. Александр сделал осторожный шаг внутрь комнаты. — Можно поговорить? Она ничего не ответила и даже не повернулась в его сторону. Но в тёмном стекле окна он отчётливо увидел, как её глаза, до этого момента совершенно неподвижные, медленно и с видимым усилием перевели взгляд — не на него самого, а на его смутное отражение. В них не было привычной злости, только тяжёлое, совсем взрослое утомление и то самое леденящее непонимание, от которого становилось не по себе. — О чём? — наконец глухо спросила она, всё ещё продолжая глядеть на его отражение. — О командировке, которую ты якобы никак не мог отменить? Или о том, как ты позвонил маме и прямым текстом сказал, что нам с ней там совершенно «не место»?