Глава 2 Они шли к ручью: Кира — почти вприпрыжку рядом с тем, кто назвался Максимом, и её светлое платье мелькало между стволами, как чужой флаг в чужом лесу. Света держалась чуть поодаль, всё ещё чувствуя на запястье фантом сестриной хватки, а настоящий Максим вёл лошадей молча, и каждое «у нас в саду» из уст Эда ложилось ему на язык горькой монетой, которую нельзя было выплюнуть при всех. У воды Кира засмеялась слишком звонко — так смеются, когда ставка уже сделана, а Эд подхватил шутку легко и азартно, уже почти веря собственной роли. Света смотрела на блики в струе и думала лишь об одном: как быстро кончится этот день и можно ли будет просто уйти, не объясняясь. Максим на секунду поймал её взгляд — осторожный, без восхищения и расчёта — и снова отвёл глаза, потому что маскарад требовал молчать, и хрупкая игра всё ещё держалась.
А за несколько часов до того, как горячие кони вынесли всадников к этой лесной тропинке, совсем иная, холодная и выверенная тишина уже заполняла парадную столовую «Белого сада». Мягкий майский свет скользил по безукоризненно накрытому столу, где накрахмаленная скатерть лежала идеально ровно, без единой складки, фарфоровые тарелки и хрустальные бокалы застыли в строгой симметрии, а серебряные приборы были выложены с геометрической точностью. Даже персики в высокой вазе казались специально отобранными — одинакового размера, без малейшего изъяна. Тоня, горничная, бесшумно перемещалась по комнате, поправляя салфетки и сверяя расстановку бокалов: её движения были ловкими и отточенными, ведь она знала эту залу как свои пять пальцев. Иногда её цепкий взор скользил по крахмальному полотну, и она незаметно сдвигала хрусталь на миллиметр или разглаживала едва видимую тень на ткани, но, даже погружённая в работу, не могла не слышать и не замечать того, что происходило здесь каждое утро. Ольга Громова медленно обвела взглядом комнату. Каждая деталь здесь кричала о незыблемом порядке, но за этим внешним совершенством чувствовалась глухая натянутость, словно кто-то слишком отчаянно старался создать видимость идеала. Она едва слышно вздохнула, понимая, что за всей этой показной красотой скрывается звонкая пустота, которую не заполнить ни идеальной сервировкой, ни безупречными манерами. Ольга сидела во главе стола, медленно помешивая ложечкой остывающий кофе — почти машинально, не замечая, как по тёмной поверхности напитка расходятся мелкие круги, словно эхо её собственных тревожных мыслей. В глубине души она была даже рада, что Максим не спустился к завтраку и уехал спозаранку: при сыне ей пришлось бы держать безупречную светскую осанку и скрывать усталость, а сейчас, в этом гулком уединении, можно было не притворяться. Пальцы её оставались ледяными, несмотря на тепло тонкой чашки, а в глазах застыла та особенная отрешённость, которая появляется у людей, слишком долго живущих в одиночестве среди людей. Иногда она ловила себя на том, что считает тонкие трещинки на высоком потолке или случайные следы от пальцев на стекле — любые мелкие детали, лишь бы не думать о том, что на самом деле происходит в её жизни. По лестнице спустилась Даша — босиком, в лёгкой пижаме, волосы растрёпаны, а на лице застыла смесь сонливости и глухого упрямства. Она прошла по мягкому ковру, чуть задев ногой угол, и села напротив, подтянув к себе вазу с фруктами; пальцы её тут же принялись нервно крутить