Он повернулся ко мне полностью, говорил теперь прямо, глядя в глаза:
— Если предотвратить покушение мирными способами не получится… Если дипломатия не сработает, если сербское правительство не остановит заговорщиков, если не будет другого выхода… — Он сделал долгую паузу. — Тогда нужно будет действовать самому.
Я молчал, понимая, к чему он ведет.
— Устранить организаторов, — произнес Артамонов тихо, но отчетливо. — Или исполнителей. Или всех, кто необходим для успеха покушения. Сделать так, чтобы оно сорвалось. Любой ценой.
— Вы говорите об убийстве.
— Я говорю о спасении миллионов жизней, — жестко ответил Артамонов. — Если убить двух-трех фанатиков значит предотвратить войну, в которой погибнут миллионы, это не убийство. Это долг.
Он закурил, дым окутал его лицо.
— Петербург дал разрешение. Полковник Редигер согласовал. — Голос стал официальным, как будто он зачитывал приказ. — Тебе предоставляется право действовать по обстановке. Включая применение крайних мер против лиц, представляющих угрозу государственным интересам Российской империи.
Карт-бланш. Разрешение на убийство.
— Без суда, без следствия, — добавил Артамонов. — На твое усмотрение. Ты станешь судьей и палачом одновременно. — Он смотрел на меня тяжело. — Это большая ответственность, Соколов. И огромный грех, который ты возьмешь на душу.
Я стоял молча, переваривая услышанное. Это просто работа. Цель, план, исполнение.
— А если я не справлюсь? — спросил я. — Если никак не получится предотвратить?
Артамонов долго молчал. Потом ответил, и в голосе его прозвучала усталость:
— Тогда… будем спасать что можем. Готовиться к войне. Надеяться, что выживем. — Он посмотрел в окно, где дети играли в парке, не зная, что над ними нависла тень будущей бойни. — Но постарайся справиться, Соколов. Ради них. Ради всех, кто еще не знает, что их жизни висят на волоске.
Он повернулся ко мне последний раз:
— Связь только через условные знаки. Не приходи сюда без крайней нужды. Австрийцы следят за мной, и если заметят наши встречи, твое прикрытие рухнет. — Он протянул руку, мы пожали друг другу руки, крепко, по-военному. — Береги себя. И помни: ты не один. Я здесь. Петербург следит. Но решения принимать тебе.
Я кивнул.
Артамонов убрал книгу на полку, надел шляпу, вышел из-за стеллажей. Я слышал, как скрипнула дверь, как его шаги удалились по мостовой.
Я остался стоять у окна, глядя на Теразийский парк. Ну что же наконец-то я смогу заняться тем ради чего прибыл в это время и в это место.
Темнота отступала медленно, неохотно. Я стоял у амбара на окраине Белграда и смотрел, как над Савой поднимается бледная полоса рассвета. Майское утро пахло сыростью, речной тиной и дымом от первых затопленных печей в ближайших домах.