У Вадима вырвался короткий смешок, больше нервный, чем веселый.
— Ну… Дружок. Пусть будет так.
Дальше пошел странный урок общения. Вадим показывал жесты, касался пола, поднимал обрывки биомассы и вкладывал образы: живое — мертвое, друг — враг, я — ты. Существо повторяло, сначала механически, потом все осознаннее. Иногда оно касалось когтем груди и словно спрашивало: «„я живой? “».
— Живой, — отвечал Вадим и посылал подтверждающий импульс.
Постепенно Дружок начал сам формировать образы. Сначала грубые: боль, голод, тьма. Потом четче: протянутая Вадимом рука, два силуэта бок о бок, острые клыки как символ врага.
Однажды он ткнул когтем себе в грудь и хрипло сказал:
— Дрр… жок.
А потом показал на Вадима:
— Вадим.
Внутри собора, наполненного вонью слизи и дыханием улья, между человеком и мутантом возникла тонкая нить доверия.
Вадим впервые подумал: возможно, Хронофаг не только разрушает, он ищет новые формы. И этот уродливый, полузвериный Дружок — доказательство того, что хаос может породить зачатки разума.
Образы накладывались на слова: тепло, рядом, сила в объединении. Дружок отвечал хриплыми звуками, иногда сбиваясь на рычание, но постепенно фиксировал в памяти нужные связи.
Через какое-то время Вадим смог ввести новые команды. Он показывал рукой в сторону коридора и мысленно вкладывал понятие «„идти“». Дружок сначала смотрел непонимающе, но, когда Вадим сделал шаг, тварь неуклюже повторила.
— Идти, -прохрипел Дружок, словно обжигая рот этим словом.
— Стой, -сказал Вадим, резко подняв руку.
Существо дернулось, но остановилось. Снова обмен образами «„движение прервано, рядом друг“».
Эти простые уроки продолжались часами. Вадим уже почти не чувствовал усталости, так сильно его захватывал сам процесс. Казалось, он сидит перед существом на границе между зверем и человеком, и каждое новое слово — это шажок через пропасть.
Потом Вадим рискнул перейти к абстрактным понятиям.
Он ткнул себя в грудь, вложив мысль «„друг“„, затем указал на мертвый кокон, подчеркнув “„опасность“».
— Друг, -хрипло сказал Дружок и осторожно коснулся пальцем груди Вадима.
Затем развернулся к темному проему, за которым едва слышались стоны зараженных, и послал образ — угроза, зубы, смерть.
— Опас… ность, — с трудом сложило звуки существо.
Эти первые попытки мыслить не только о «„я“» и «„еда“», но и о категориях отношений потрясли Вадима. Он чувствовал, что перед ним — что-то вроде ребенка, заключенного в кошмарное тело.
Позже Дружок сам попытался создать новое высказывание. Сначала он долго мычал и бил когтями по груди, потом выдавил: