Хорошо, что улицы в это время были достаточно пустынными — люди трудились на работе, и поэтому мы спокойно себе шли. На нас никто не обращал внимания. А может быть, ещё и потому, что люди давно привыкли к таким оборванцам, как я. В эти смутные времена нас таких на улицах было слишком уж много. И поэтому я не особо бросался в глаза. И спокойно добрался до небольшого тихого переулочка.

— Подожди, — фыркнул Моня и юркнул в подъезд.

Я устало прислонился к стене, осторожно по стеночке съехал вниз и уселся на брусчатку, с наслаждением вытянув ноги. Костыли поставил тоже к стене, рядышком, а сам прикрыл глаза, пытаясь пристроить ногу так, чтобы она не сильно дёргала.

— Бедняжка, — со сдавленным всхлипом сказала какая-то женщина и бросила к моим ногам монетку. Монетка была мелкая. Она ударилась о камень брусчатки, подпрыгнула и, весело звякнув, упала возле загипсованной ноги.

Через некоторое время мимо прошли красноармейцы — они тоже дали мне рубль. Не бросали, положили аккуратно рядышком. Потом двое рабочих, торопившихся по каким-то делам, бросили монетку. И так, пока я сидел, у меня насобиралась довольно приличная кучка денег.

Я удивился. Никогда я не побирался и нищим не был. А тут, по сути, получилось, что я стою на паперти. Точнее сижу. Что абсолютно сути не меняет.

Когда Моня выскочил из подъезда и увидел возле моих ног эти монетки, он заржал, как конь (если, конечно, бывает, чтобы кот ржал как конь). Точнее, для непосвящённого человека это было похоже, как если кот выскочил и начал внезапно шипеть на человека. А потом даже на спину упал и задрыгал лапками.

Однако в моей голове прозвучали его язвительные слова:

— Что, Генка, побираешься? Да ты как побирушка! Да! Однако миллионы твоего отца где-то ждут, не дождутся, когда ты уже к ним поедешь и разберёшься, а ты за две копейки готов руку протянуть на паперти.

Он снова обидно рассмеялся.

— Заткнись, — беззлобно сказал я. — У меня сейчас и копейки не было, это люди меня решили пожалеть и подкинули. Так что пусть будет. Зато на эти деньги можно сейчас будет купить хлеба и ещё чего-нибудь.

Моня насмешливо фыркнул.

— Да, хлеба. Да ты же и сам голоден, если, конечно, не позавтракал мышами.

— Какими мышами? Я мышей не ем, — снова фыркнул Моня и надулся.

Я обидно рассмеялся и, взяв костыли, тяжело опираясь на них, поднялся:

— Ну что, идём? — сказал я, — пока мне ещё кучу денег не накидали. Никогда бы не подумал, что люди в этом городе такие добрые.

— А ты наверх посмотри! — хихикнул Моня.

— А что там? — я посмотрел на небо: там были два полупрозрачных облачка и больше ничего.