— Ты правда думаешь, что я это всё осилю?
— Ты не осилишь, — сказала она спокойно. — Ты будешь стоять и ныть. Осилим мы. Вдвоём.
На кассе вышло семь с чем-то тысяч. Я потянулась картой, Вика перехватила.
— Пусть пополам.
— Вик.
— Пополам, я сказала.
Кофе взяли в кофейне на углу — два стакана с собой, большой и средний. Бариста, парень с тонкой шеей, спросил имя, и Вика сказала «Аня и Вика», и он старательно вывел на стаканах, и Вика потом всю дорогу ржала, что мы теперь как пара.
К девяти были на месте. В подъезде, пока поднимались, я считала ступеньки — сто двадцать шесть, и на последних уже дышала через раз.
— Ничего, — сказала Вика. — Это тебе вместо фитнеса.
Квартира встретила нас тишиной и тем светом, который бывает только по утрам: косым, из-за тополей, с пылью в столбах. Я открыла окна настежь, и внутрь ввалился шум двора — кто-то заводил машину, дети орали под аркой.
— Так, — Вика завязала на голове косынку, снятую с гвоздя, и сразу стала похожа на женщину с плаката про субботник. — Пятно. Показывай.
Пятно было в третьей комнате, во всю стену, рыжее, с тёмной каймой по краям, как разлив на карте. Вика постояла перед ним, склонив голову.
— Так, — повторила она. — Сначала снимаем осыпающееся. Всё, что отходит, — под шпатель. Потом два раза грунтом, потом замазка, потом сутки сохнет. Ясно?
— Ясно.
— Тогда ты — в спальню. Там потолок белить. Я с пятном сама.
Побелка оказалась делом, в котором нет ничего красивого. Вика выдала мне валик на длинной ручке, ведро с разведённым мелом и старую простыню на пол. Я полезла на табурет, потом на стол, и первые минут десять только и делала, что роняла валик и ругалась.
— Не жалей, — говорила Вика из-за стены. — И не растирай. В один слой, ровно.
— Я стараюсь.
— Старайся ровнее.
Потолок был неровный, в буграх, и белое ложилось на него полосами, и в этих полосах сразу стало видно каждую трещину. Я работала, задрав голову, и к десяти у меня затекли плечи, а на волосах и на лице была мелкая белая пыль.
— Как у тебя? — крикнула Вика.
— Как в аду.
— Аналогично. Тут слой штукатурки отходит вместе с обоями.
Она вышла ко мне минут через двадцать, вся в белом, с полосами на щеке, и села на пол у стены, вытянув ноги.
— Перекур, — объявила она. — Десять минут, и обратно.
— Я не курю.
— А ты сиди.
Я спустилась с табурета и села рядом, прямо на простыню. Мы были в пустой комнате с голубыми обоями, из которых Вика выдрала кусок у пятна, и это выглядело так, будто кто-то откусил от стены.
— Слушай, — сказала Вика, глядя в потолок. — А что там за Антон?
— Какой Антон?