Я хотела обидеться, но обижаться на мастера маникюра, которая держит тебя за руку, неудобно. Тем более она была права.
— У меня вот мать такая, — продолжила Оля, орудуя пилкой. — Скажет — и вроде ничего не сказала, а у тебя внутри всё перевернулось. Потом сидишь и думаешь: а что, собственно, случилось?
— И что вы делаете?
— Молчу. С матерью бесполезно.
Когда она перешла ко второй руке, то пощупала мою ладонь и нахмурилась.
— У тебя руки сухие очень. Как наждак почти.
— Ремонт. Обои, грунтовка, шпаклёвка.
— Ага, — Оля покачала головой. — Ну, кремом мажь, а то потрескается. Тебе сейчас руки важнее лица.
— А про лицо ты вовремя, — сказала я. — У меня утром морщины вылезли. Вот здесь, — я показала. — И здесь.
Оля посмотрела внимательно, без интереса, как смотрят на чужие ценники.
— Тебе сколько?
— Двадцать четыре.
— Ну, бывает. У меня в двадцать шесть первые вылезли, я месяц ревела, потом привыкла. — Она потянулась за базой. — Пьёшь много?
— Нет. Воду и кофе.
— Вот и пей воду. И спи. По делай массаж гуаша.
— Это я уже слышала.
— И правильно слышала.
Покрыла она мне нюдовым, почти под цвет кожи. Вышло аккуратно, красиво, и я полюбовалась на свои руки, выходя.
Дальше надо было идти домой, но домой не хотелось, а хотелось куда-нибудь, где есть люди и где меня не знают.
И тут я вспомнила, что бухгалтерия Вики — в трёх домах отсюда, за углом, на первом этаже.
Я дошла до перекрёстка и остановилась.
Можно было развернуться и уехать. Можно было зайти и сказать: я не так сказала, и не в фотографии было дело, и вообще, кто я тебе такая, чтобы из-за меня молчать сутки.
Я зашла.
Через стеклянную дверь было видно коридор и часть комнаты, и Вику за столом у окна. Она подняла голову сразу, как будто ждала, и на лице у неё сначала дёрнулось что-то, а потом стало ровно.
Она вышла в коридор.
— Привет, — сказала она.
— Привет. — Я переступила с ноги на ногу. — У меня маникюр тут рядом был.
— Ага. — Она глянула на мои руки. — Красиво.
— Вик, — сказала я. — Я не так сказала. Извини.
Она помолчала.
— В смысле не так?
— В смысле, что дело было не в фотографии. Дело в том, что я испугалась и на тебя же и наорала.
— Ну, — Вика скрестила руки, — наорала — это громко сказано.
Она смотрела на меня секунды три, потом руки у неё опустились.
— Ладно, — сказала она. — И я тоже. Не надо было молчать сутки.
— Надо было.
— Не надо было. — Она вздохнула. — Я просто думала, что ты мне не веришь.
— Я не знаю, что думать, — сказала я честно. — Вот правда. Я поэтому и бешусь.
Вика кивнула. Потом спросила:
— Стучали ещё?
— Стучали. Сегодня в три семнадцать.