Длинное здание миссионерской церкви было — единственное на всю общину, покрашено в белый цвет. Единственное покрашенное и самое большое — высотой в два этажа, оно возвышалось над всеми остальными домами. Неподалеку от церкви на площади аккуратным рядом стояло больше десятка машин.

Когда Никлас припарковался, на улице по-прежнему не наблюдалось ни одного человека. Вышли из джи-вагена, направились ко входу в церковь. Горчаков со своей тростью на вытоптанном до плотного и скользкого состояния снегу запаздывал. Никлас остановился его подождать, взялся за ручку. Выдохнул, зажмурился, собираясь с духом.

«Иудина правда погибельна, а ложь иногда необходима», — прошептал он, готовясь к поединку смыслов.

— Никлас, вы что собираетесь делать? — поинтересовался заметно напряженный Горчаков, который наконец подошел.

— Поговорим немного, — одними губами улыбнулся Никлас.

Открыв глаза, он резко толкнул дверь, заходя внутрь. В момент их появления пастор — в белой с красным мантии, что-то говорил собравшимся. Но сразу осекся, едва увидев гостей. Никлас уловил только, что пастор говорил на русском — и только сейчас понял, что в его плане был некоторый изъян: если бы американеры русского языка не знали, сейчас было бы непросто.

Обстучав ноги от снега, Никлас с Горчаковым двинулись по центральному проходу между рядов скамей с прихожанами, приближаясь к алтарю. Слева от него стояла деревянная стойка с закрепленными портретом улыбающейся Мэри Смит — та же фотография, только увеличенная, которую Никлас уже видел; справа — небольшая стойка-кафедра для выступлений, за которой расположился пастор. Высокий, худощавый, с длинным крючковатым носом.

Преподобный молча смотрел на визитеров — причем в его взоре не было неприязни. Скорее, как определил Никлас, во взгляде пастора теплилась надежда. Подойдя ближе и кивнув ему, Никлас вопросительно показал на кафедру. Стараясь не допускать при этом внешне ни малейшей тени неуверенности. Сработало — пастор, не задавая вопросов, отступил, освобождая место.

Никлас оперся руками на стойку, осмотрел присутствующих. Самые разные лица, самые разные взгляды — от сдержанного интереса до откровенной злобы, с которой смотрел, например, вон тот мужчина с залысинами и в клетчатой рубашке.

— Меня зовут Никлас Бергер. Граф Никлас Бергер. Московский Государь-Император счел нужным выдать мне патент офицерского звания и вверить мне командование группой ратников. Я прибыл сюда за справедливостью, и я, как и вы, верю в Бога.

Ложь далась Никласу легко. Может быть потому, что это и не ложь — вдруг подумал он. Сделав небольшую паузу, Никлас выдохнул — как перед прыжком с десятиметровой вышки. Продлевая паузу — последний раз собираясь с мыслями, открыл лежащий на кафедре псалтырь. Он не видел расплывающиеся буквы — взгляд его был сейчас направлен вглубь воспоминаний, в очередной раз прокручивая сцены в памяти. Но сквозь эту картинку перед внутренним взором вдруг проступили строки, и Никлас неожиданно для себя прочитал: