А может, это не такая плохая идея?

Нет! Что за глупые мысли? Я мечтала о Стокгольмском с одиннадцати лет. И ни один мужчина не сможет повлиять на моё мнение. Ни отец, ни Романов.

Но пока всё плохо. Как только беру в руки макбук, вспоминаю отца, который его подарил. А стоит лишь начать писать — Алекса, наш спор, его библиотеку, ночную встречу после того, как я готовила для него.

Это невыносимо. Сердце каждый раз заходится в приступе лихорадки, грудь словно сжимает тисками, слёзы грозятся продемонстрировать всем моё состояние.

Поэтому ближе к середине месяца я приняла решение. Я поговорю с отцом.

Он пытался, хотел объясниться, а я ушла. Обиженная, расстроенная. Конечно, огромную роль сыграло то, что я сбежала в ту ночь от Алекса. Я была на взводе, и у отца изначально не было шансов.

Но сегодня я настроена решительно.

— Привет, — скромно улыбнулась открывшему дверь отцу.

— Маша, — казалось, папа был не удивлён моим внезапным появлением. — Ждал тебя раньше.

И действительно. Не удивлён. Настроение немного ухудшилось, я-то думала, папа порадуется. Но это ведь Игорь Суржевский… Он всегда знает всё наперёд.

— Я хочу поговорить, — промямлила, переминаясь с ноги на ногу…

— Проходи, Маша, — папа освободил проход и, скрестив руки на груди, наблюдал, как я скидываю верхнюю одежду.

— Сессия закончилась? — уточнил отец, кода мы прошли в кухню.

— Да, — подтвердила, включая чайник.

— Молодец, — похвалил отец.

— Молодец? — слегка приподняла брови в удивлении. — Ты не спросишь, как я сдала экзамены?

— Зачем? — искренне удивился мужчина. — Я и так знаю.

Я улыбнулась. Папа уверен во мне. А зря. В этот раз я с лёгкостью могла провалиться.

— Пап, ты…

— Подожди, Маша, — отец махнул рукой, останавливая подготовленную мной речь в самом начале. — Я хочу, чтобы ты сначала выслушала меня.

Я кивнула и сцепила руки в замок, разместив их под столом на коленях.

Папа просканировал меня внимательным взглядом, заставляя вновь почувствовать себя провинившимся ребёнком, затем присел напротив и, продолжая буравить глазами, начал говорить:

— Маша, я люблю тебя. И ты это знаешь.

Я кивнула и опустила взгляд на столешницу. К глазам подступили слёзы, но я просто не могла разрыдаться. Ненавижу плакать при отце!

— После смерти твоей мамы я был ужасным отцом. И я всю жизнь буду винить себя за это.

Папа замолчал, но я так и не смогла поднять голову и взглянуть на него.

— Образцовым я так и не стал. Но я очень старался, Маша, ты знаешь, что я старался.

Слышать всё это от отца было настолько непривычно, что я почувствовала себя неловко. К горлу подкатил ком, грозясь вырваться наружу позорным всхлипом, ладошки вспотели, и захотелось скинуть тёплую кофту — стало жарко.