— Ерунда, — равнодушным тоном ответил он. — Ты, Маньков, меня в тонусе держишь. С тобой что ни поездка, то приключение.
Он выдержал короткую паузу, словно оценивая прошедший вечер, а затем добавил без тени иронии:
— Да… ерунда… но магазин всё-таки зарядить надо будет.
И уехал, оставив меня переваривать эту фразу в клубах сизого выхлопа.
Я поднимался по бетонным ступеням в квартиру-оранжерею уставший, вымотанный и злой на весь белый свет. «Чайка» укатила в Москву, шанс закрыть старый гештальт испарился, вечер пошел насмарку. Хотелось просто рухнуть на кровать и забыться до утра.
Я открыл входную дверь и замер на пороге. Из недр квартиры дурманяще пахло едой. Не магазинными пельменями, а настоящей, горячей, домашней стряпней.
На кухне, грациозно лавируя между фикусами Веры Ивановны, в смешном фартуке в горошек хозяйничала Катя. Щеки у нее были розовые, а глаза азартно горели. На хлипком кухонном столе уже стояли тарелки, а в центре, вставленная в пустую бутылку из-под «Советского шампанского», романтично горела толстая свечка.
— Привет! Ты вовремя! Я сделала пасту! — гордо объявила Катя, едва завидев меня. Причем слово «паста» она произнесла с таким нарочито итальянским, певучим нажимом на первом слоге: «Па-а-а-ста». — Меня мамина подруга научила, она недавно в Италии с официальной делегацией была и рецепт редкий привезла!
Катя явно волновалась. Она впервые готовила для меня что-то настолько «по-заграничному», пытаясь порадовать уже своего, уставшего после работы мужчину.
А я почувствовал, как внутри меня просыпался ужас.
Из всех гастрономических чудес, которые предлагал мой родной 2026 год, я так и не смог понять одного — пасту. В памяти тут же услужливо всплыл яркий флешбэк: модный, пафосный итальянский ресторан на Патриарших, вышколенный официант с ухоженной бородой и черными перчатками, торжественно объявляющий: «Паста с трюфельным маслом и пармезаном двадцатичетырехмесячной выдержки». И счет на пять тысяч рублей. А на тарелке лежали обычные макароны. Которые я на дух не переваривал еще со времен детсадовских полдников.
В той жизни я всегда стеснялся признаться в этой нелюбви даже своей бывшей жене, покорно жуя аль-денте на семейных ужинах. И сейчас, глядя на светящуюся от гордости Катю, у меня просто не повернулся язык сказать ей в лоб: «Терпеть не могу макароны».
Мой взгляд скользнул по столу. Улика лежала прямо. Пустая картонная пачка из грубой серой бумаги. Черная, кривоватая печать ГОСТа. И крупная надпись: «Рожки. Макаронная фабрика». А внизу — отпечатанная цена, давно ставшая неактуальной шуткой: 52 копейки.