— Лучше вот эти два, — безапелляционно заявил портной.
Я с сомнением потрогал роскошную, но совершенно неприметную на вид ткань.
— А почему так скромно?
— Потому что разговаривать на встречах будете вы, — Павел Григорьевич посмотрел на меня поверх очков. — Костюму совершенно незачем вас перебивать.
Он аккуратно разгладил ладонью темно-синий отрез и, словно прочитав мои мысли о том, как сейчас одеваются люди с деньгами, добавил:
— Сейчас по городу сплошные малиновые пиджаки бегают. Но поймите, молодой человек: малиновая дрянь это не пиджак, это вывеска. А вывеска хороша на магазине, а не на живом человеке.
— Заворачивайте оба, — усмехнулся я.
Павел Григорьевич спокойно кивнул, принимая заказ как должное.
— Синий наденете на серьезные переговоры, серый — на каждый день. Правильно мыслите. Но это еще далеко не все, нужен полный комплект.
Старик подошел к дубовому шкафу и достал оттуда несколько сорочек. Белых и нежно-голубых. Самые дорогие варианты с вычурными манжетами он даже не стал мне навязывать. Вместо этого он деловито поинтересовался, часто ли я ношу галстук и кто будет эти рубашки стирать и гладить. А затем начал прикладывать ткань к моей груди, объясняя, почему плохая сорочка неизбежно соберется уродливыми складками на животе, как только я сяду в кресло.
— И что, достойный человек обязательно должен носить только белую рубашку? — решил я немного поддеть мастера.
— Белая, Олег, — это для дела. А голубая — для людей. Белая сорочка говорит вашему собеседнику: «Я предельно серьезен». Голубая говорит: «Я вам доверяю».
Он взял белую рубашку и чуть приподнял ее жесткий воротничок.
— Запомните: воротник — это рамка для вашего лица. Вы можете купить лучший в мире костюм, но мятая или дешевая рамка испортит любую, даже самую дорогую картину. Далее. Сорочку меняют каждый день. Даже если она у вас последняя. Значит, вечером стираете, сушите и утром гладите. И последнее…
Старик наклонился чуть ближе и понизил голос:
— И никогда, слышите меня, никогда не носите под пиджак рубашку с коротким рукавом! Это уже не костюм получается, а убожество.
— Убедили, — рассмеялся я. — Беру четыре. Две белые и две голубые.
Портной кивнул, взял огрызок карандаша, что-то быстро прикинул в уме и написал на клочке бумаги итоговую сумму. Цифра была внушительной, но вполне подъемной для моего нынешнего бюджета.
Я полез во внутренний карман за деньгами, но Катя, до этого тихо сидевшая в кресле, вдруг вклинилась в разговор:
— Павел Григорьевич, а давайте вы это просто на папин счет запишете?
Старик перевел взгляд на меня.