36

Тяжело дались Алексею Валаху все эти путешествия: сначала в Чернигов, из него в Киев, потом обратный путь до Курска. А после недолгой передышки в Курске — ещё и на самую окраину княжества, к ненавистной Серой слободе. И чем ближе он к ней подъезжал, тем больше в нём копилось уверенности в том, что, взяв в ней власть, не оставит он и камня на камне от этого поселения. За всё отомстит! И за унижение сына, и за разлад с курским князем, случившимся из-за упрямости здешнего наместника, и за полученное увечье, и за мучения, пережитые в дальнем путешествии. Сам, не дожидаясь княжеского суда, будет пытать боярина Андрея и его подопечных. Так пытать, чтобы ни один живым до Курска не дошёл. Прочих же в холопов обратит, как пленных мятежников, взбунтовавшихся против воли Великого Князя Михаила Всеволодовича.

Но главное — отомстит за недобрую славу, которой он теперь пользовался в весях и сёлах, через кои проезжал возглавляемый им караван. Докладывали дружинники и боевые холопы, что за глаза, шепотком, величают здесь Валаха «Алёшкой-татем». И ни от кого иного, кроме слобожан, такое прозвище пойти не могло.

Караван тянется медленно: телеги да пешие работники сильно снижают скорость передвижения. Потому и весть о нём бежит, опережая путников. И повсюду, где они ни появятся — кривые взгляды и шепотки за спиной: мол, мстить слобожанам Алёшка-тать отправился. И сожаление: не будут больше купцы проезжие торговать добрым слобожанским железом, всё жадный тать к рукам приберёт.

Это бесило больше всего: меньше года назад его дружину воспринимали как защитников, княжьих людей. А теперь — только как воров-разбойников. И сочувствуют не боярину, пострадавшему за честь великокняжескую, а каким-то самозванцам. Правда, удачливым, если слушать байки про разгром татар.

По дороге к Серой слободе от татар эти веси да сёла почти не пострадали. Так, пропали некоторые мужички, случайно оказавшиеся на пути степняков, быстро движущихся на полдень, на половцев. Знали о том, чьими они жертвами стали, наткнувшись на следы огромного конного войска. Знали, но не боялись: войско прошло и сгинуло под Серой, о чём уже не раз сказывали гонцы, едущие из крепости Оскол в Курск. Потому и двигались без опаски как сами смерды, так и люди боярина.

— Ты, Путята, примечай, где нас не любят, — шипел сыну боярин. — С тех выход зимой будешь драть в три шкуры. За язык их длинный.

— Примечаю, тятя, — не менее отца злобствовал откупщик, у которого свои счёты к слободе.

Самыми тяжёлыми для бывшего княжьего дружинника оказались последние дни пути. По тем местам, где из-за близости Дикого Поля опасаются люди селиться. Вот и приходилось не в избах на ночлег становиться, а средь чистого поля. Даже в богатом шатре спать приходится не на кровати, а на брошенных наземь конских попонах, с которых ему вставать тяжко. Думал уже прогнать ночью какого-нибудь возницу с телеги, чтобы облегчить свою участь, да честь боярская не позволяет пренебрегать шатром. «Ничего, в слободе лучше будет. Сказывают, там дома громадные, а кровати удобные. И даже по нужде во двор выходить не нужно», — мечтал Алексей.