Доктор посмотрел на девушку в простом темном платье. На собаку рядом с ней. И чуточку смягчился.

Русина…

Война, революция… что видела эта девочка? Какое горе застыло в ее глазах колотым зимним льдом? Что заставляет ее держать пальцы на ошейнике собаки? Словно бы уверенности набираться…

Почему она так настроена?

— Тора, пойдемте со мной. Вы когда-нибудь работали сестрой милосердия?

— Я… участвовала в работе санитарного поезда.

Доктор откровенно фыркнул.

— И возил этот поезд знатных особ?

Зинаида запнулась.

— Как вы узнали?

— Тора, а где еще вы могли получить этот опыт? — врач не смеялся, он почти сочувствовал. — Подумайте сами! Поезд, знатные особы… кто у вас, в Русиине?

— Император и императрица…

— И кого им покажут? У них, кажется, еще дочери?

— Д-да…

— Вы были в их свите, тора?

— Разве сейчас это важно? Их убили, жом…

Врач тоже запнулся.

— Простите, тора. Но поймите меня правильно. Никто и никогда не покажет начальству тяжелых больных. Чистенькие ранения, распоротая кожа, сквозная ранка, которая заживет за пару недель, не оставив и следа… причем все раненые были из благородных. Верно?

— Как вы догадались, жом… простите, не знаю вашего имени?

— Станислав. Станислав Садальский, к вашим услугам, тора.

— Вы не тор, верно?

— Верно, тора. Мои предки были жомами, и я этим горжусь. Сам выучился, сам в люди вышел…

Зинаида опустила глаза.

— Не обижайтесь, жом. Я спросила не ради того, чтобы вас унизить.

Жом посмотрел на нее серьезными глазами, понял, что девушка не врет — и коротко кивнул.

— Вы тоже не обижайтесь, тора. Я после ночного дежурства. И очень устал. Когда мне сказали, что встречи со мной добивается какая-то… тора…

— Фифа? Или та сестра милосердия высказалась еще… определенней?

Врач улыбнулся краешками губ.

— Намного… определенней.

Зинаида пожала плечами.

— Я не виновата, что произвожу такое впечатление. Но я действительно хочу научиться.

— Этому?

Врач без предупреждения распахнул дверь в палату — и вошел, заставляя Зинаиду последовать за ним.

И девушка закашлялась. Отчаянно и беспомощно.

Палата…

Рассчитана она была на четырех человек, а расположились в ней не меньше пятнадцати. Запах — хоть топор вешай.

Чем пахнет в таких палатах?

Человеческими страданиями?

Ах, как вы поэтичны! А чего попроще не желаете?

Кровь — свежая и загустевшая. Гной. Моча. Все это равно как свежее, так и застаревшее. Тухлятина, экскременты, пот, несвежее белье… все это смешивается в густую симфонию — и так бьет по ноздрям, что у неподготовленного человека может тошнота начаться.

Врач привел ее высочество в палату для людей после ампутаций. Здесь лежали те, у кого отрезали руки, ноги… у кого воспалились швы, у кого началась гангрена — и также с последующей ампутацией…