— Затворники Винефред и Сигберт и тебя не замечают, Амелотта, — парировал Горрон. — Значит ли это, что ты не имеешь никакого ума и самообладания?

Амелотта дернулась в кресле и неосознанно оскалилась, обнажив миру острые клыки со следами крови, зловеще блеснувшие в свете пламени.

— Барден Тихий покинул его, — произнесла мягко Мари, однако в ее голосе прозвучала мастерски спрятанная издевка.

— Почему? — Амелотта отвлеклась от яростного лицезрения улыбающегося Горрона и повернулась к подруге.

— Сказал, что Филипп стал безумен.

— На мои мысленные призывы Барден не отвечает, — Горрон нахмурился. Он безрезультатно пытался достучаться до него на протяжении полугода, чтобы узнать о причинах присоединения Солрага к Глеофу, но тот оставался нем и словно специально игнорировал обращения. — Что произошло?

— Меньше нужно бродить вокруг моего особняка. Тогда бы ты все знал… — склонила голову набок Мариэльд и благо­желательно улыбнулась. — Барден не уточнял, однако после присоединения Солрага к Глеофской империи он вернулся в Филонеллон и впал в долгий сон, до самого праздника Сирриара. Это с ним впервые.

Горрон смолчал.

— Так ты был в Ноэле, Горрон? — вскинула редкие брови Амелотта.

— Да, был. Хотел пообщаться с молодым Юлианом.

— Зачем тогда занимал время Мари глупыми вопросами? Зачем притворялся, что не был там? Тебя коснулось безумие Белого Ворона? Горрон, будь умнее, оставь этого одержимого вояку, пока и ты не потерял лицо среди нас. Даже Теорат Черный, наш спокойный и всеприемлющий Теорат, стал морщиться при его упоминании.

Горрон де Донталь снова смолчал, ничего не ответив. Он до недавних событий тоже считал, что Филиппа поразила душевная болезнь одиночества. Но то, что он выведал в Ноэле, поменя­ло его убеждения: Мариэльд действительно была нечиста на руку и что-то задумала. И пока бывший герцог не мог ей ничего предъявить… Зато из-за зыбких и шатких доказательств, подобно своему родственнику, имел все шансы прослыть бе­зумцем.

Мариэльд была окружена преданными сторонниками, и, самое главное, ей безоговорочно верил сам Летэ фон де Форанцисс.

Попрощавшись со всеми, Горрон покинул Малый зал. А за ним вышел и обрадованный Генри, который после обряда передачи дара хотел лишь одного — спать, но из приличия боялся уйти первым.

— Ох уж этот Элрон Солнечный, — цокнула деловито языком Амелотта. — Не удивлюсь, если эти двое: и Филипп, и Горрон — еще до праздника Сирриара передадут дар, чтобы посмертно смыть с себя клеймо отщепенцев. Моя дорогая, ты пойдешь со мной?

— Я пока посижу. Ступай.