— Что ты, мать, вот разгрузимся, а там уже и баня, и обед, и что там ещё у нас дома бывает, — отмахнулся Гаврила.

— Гости у нас, пришлецы издалёка, — степенно сказала она.

А я прислушалась — мы стояли тут же неподалёку, все трое. Любопытно же, что скажет.

— Это ещё кто? — нахмурился парень.

— Женевьева, барыня из той самой Франкии, откуда наверх солдаты прибывают. И при ней две ближних женщины.

— Жаль, что не мужики, хоть помогли бы тебе тут, — к нам Гаврила интереса не проявил.

Глянул, да и пошёл себе, приглядеть за разгрузкой. А мы побрели домой — жарить рыбу.

Впрочем, Гаврила появился довольно скоро, и мужики, повинуясь его слову, затаскивали во двор мешки.

— Мать, иди смотреть, что привёз, — крикнул.

Пелагея руки вытерла да пошла — степенно, не торопясь, без улыбки. Она так и была без улыбки, как обычно, и сам факт приезда сына ей как будто глобально радости не добавил.

Я тоже высунулась — любопытная Варвара, все дела. Оказалось, что почтительный сын привез сушёного чайного листа — откуда-то с юга, с границы, где большая ярмарка. Ещё он привёз табак, тонкий прочный шнур — вязать сети, какое-то вещество для пропитки лодок от гниения, и десяток кулей картофеля. Я чуть не заорала от радости, а Пелагея наоборот, нахмурилась:

— Кто есть-то станет этот твой картофель?

— Да может быть, кто и станет, — отмахнулся Гаврила. — Как завернёт зима, будет нечего есть — вот, пригодится.

Ещё он привёз троих парней — сказал, останутся жить в Поворотнице. Пока приютить, потом видно будет.

Дом уплотнили — Меланья, жившая до того в маленькой, но отдельной комнатке, перебралась к нам на лавку. В её комнату поселили тех троих парней — молодых, где-то вокруг двадцати было всем троим. А у каждого из сыновей, оказывается, была в доме комнатка, небольшая, но отдельная, и ту, что для Гаврилы, заранее открыли и приготовили. Пелагея готовила сама, немного просила помочь Меланию, но — именно что немного.

Я поглядела — и пошла к Марье в кухню. Потому что рабочие руки очевидно нужны. Правда, парни-поселенцы тут же были посланы за водой и за дровами, а потом уже им разрешили пойти в баню и накормили обедом.

Гаврила уселся во главе стола. Громко читал молитву, говорил, что давно не ел материной стряпни, и что лучше неё ничего и не пробовал. Пелагея кланялась — молча. И подливала, и подавала.

А вечером собрался пир на весь мир. Пришёл отец Вольдемар, ещё мужики, которых я по именам так пока и не знала. Пелагея с нашей помощью накрыла, подала, а потом велела Меланье и Марье накрыть для нас всех в нашей комнате. Пусть, мол, мужики там сами.