Продать к хренам, купить шубу. И валенки. А лучше унты — бывают тут у них унты? Вот вернётся купец Васильчиков…

Здешние-то дамы и без бриллиантов хороши. Даже если платками замотаны и в пол смотрят. Или не в пол, а куда-то… ещё.

Я не особенно задумывалась о том, куда смотрит, например, Пелагея, когда делает всю свою бесконечную работу по дому. Моет, стирает, варит, заготавливает. Не останавливается ни на мгновение. Движется ровно, спокойно, говорит со всеми так же ровно и спокойно. И с нами всеми, и с Меланьей, и с теми, кто регулярно приносит ей рыбу (почему приносит, кстати? Я не знаю). А две ночи тому легли спать рано — потому что непогода, темно, ничего делать не выходит. А потом я проснулась — думала, что среди ночи, но наверное, было ещё не слишком поздно. И услышала голоса — из-за стенки, там комната Пелагеи. Звукоизоляции-то никакой.

— Шёл бы ты, что ли, — говорила она кому-то. — Хватятся тебя, что скажешь?

— Да уж скажу что-нибудь, — усмехнулся её невидимый собеседник, в котором я с изумлением узнала отца Вольдемара. — Парни твои вернутся — к тебе будет и не зайти.

— Так и не заходи. Не дело это.

— Не дело тебе молчать да горевать, сколько можно-то?

— Сколько нужно.

— Ты живая, вон какой в тебе огонь. Зачем в себе держишь?

Дальше звук был совершенно недвусмысленный — кто-то кого-то целовал. И потом не только целовал. Вот оно как здесь бывает, оказывается.

Но взгляд Пелагеи ничуть не смягчился, как могло бы случиться от любви. Значит… не любовь? Или такая давняя любовь, что уже все привыкли? Тогда откуда огонь? И был ли тот огонь?

Ладно, не моё это дело. Но если что — тут никому не нужны ни шёлковые сорочки, ни жемчуга с бриллиантами. Все так обходятся.

Так, а что у нас под этой шкатулкой? Какие-то книжки?

Я вытащила… тонкую книжицу? Тетрадь? В чёрной обложке, исписанную чернилами. Открыла.

Эх, давным-давно, в прошлом веке, в прошлой жизни прошлая я училась в университете. На историческом, чтоб вы знали, факультете. И был у нас там такой предмет — палеография. Читали мы, значит, всякие старинные документы. Потому что должны были научиться их разбирать — мало ли, вдруг пригодится. И когда из каких-то непонятных каракулей вдруг удавалось выудить связный текст — это было сродни чуду.

Так вот и тут тоже случилось чудо. Строчки плясали-плясали, а потом сложились в текст.

'Я запишу всё, что успею записать, и даже если никто не увидит этих записок, то самое то, что я могу вспомнить, записать, и может быть, что-то понять — будет мне наградой. Может быть, свершится чудо и я выйду из заточения, и тогда… А если чуда не свершится, то я займу себя воспоминаниями, чтобы не думать о возможных худших исходах.