Я родилась в замке Рьен, в пятый день апреля, и была крещена как Женевьева-Маргарита-Анна…'

Оп-ля, как говорится. Вот тебе и Женевьева-Маргарита-Анна. Так, это нужно припрятать, но как-то так, чтоб иметь доступ. Потому что для меня это неплохой способ с означенной Женевьевой хоть с какой-то стороны познакомиться.

А под чёрной тетрадью лежало что-то ещё, такого же формата. И стоило мне коснуться этого чего-то, как оно заискрило, засияло и даже дымок какой-то мне примерещился! Это ещё что за новости?

Я достала со дна сундука ещё одну книгу. Какая-то серая с виду, в моих руках она менялась на глазах. Обложка становилась синей, и на ней прорисовался алый… щит? Герб? На котором, в свою очередь, обозначились девять каких-то золотистых ромбиков. Вроде была такая геральдическая фигура, только что она обозначала — я в упор не помнила за давностью лет. И что это вообще такое?

Книга — видимо, это была книга — раскрылась всё равно что сама. Но страницы сияли чистотой и белизной, и ничего на них я не прочитала, ни единой буквы, ни одного слова.

Что за ерунда?

Со двора послышались голоса, кто-то что-то весело рассказывал. Я быстро сунула в сундук обе книжицы, шкатулку с украшениями и прочие богатства маркизы дю Трамбле.

— Госпожа Женевьев, что это вы тут творите? — на меня изумлённо смотрела Марья.

— Ищу тёплые вещи, — вздохнула я. — Не нахожу. Не подскажешь, чем я думала, когда собиралась на край света и вместо шубы взяла придворное платье?

Марьюшка только вздохнула.

— Там весточку принесли, завтра прибудет старший хозяйкин сын.

Как, уже?

— Вот и поглядим на него, — воздохнула я, поднимаясь с полу.

Сынок Пелагеи появился на следующий день аккурат к обеду. Его корабль звался «Быстроходный»: две мачты, два десятка команды и большие трюмы. Ну как большие — по здешним меркам. И если те местные, кто не ходил в дальние походы, просто каждый день ставили сети и потом тянули их с уловом, то обладатели крупных судов ходили куда-то существенно дальше и привозили тоже разное.

Гаврила Григорьевич являл собой пригожего молодого человека лет так двадцати пяти, не более, русоволосого, ясноглазого, чернобрового, с широкой улыбкой, которая, однако, умела мгновенно истаять и смениться суровостью, гневом и ещё бог знает, чем ещё. На берег он и сошёл весь из себя улыбающимся, обнял Пелагею, вышедшую встречать, спросил — не чинили ли ей каких неудобств, не знала ли она нужды в чём бы то ни было? Потому что все заказы он привёз, и если кто не оказывал их фамилии должного уважения — он же за это спросит, и долго ждать не станет. Пелагея заверила, что никаких неудобств и неуважения не знала, и добавила, что баня ждёт, щи ждут, и рыба ждёт, только поджарить осталось.