Стены украшали гобелены с вытканным золотым львом — символом королевства. Гордый зверь с оскаленными клыками застыл в вечном рыке, напоминая о могуществе и непоколебимости Бермона. Тяжёлые ткани ниспадали от потолка, окружая ложе короля и скрывая его от посторонних взглядов.
Люциус Д’Альбон лежал на широкой кровати с резными дубовыми столбиками, почти исчезая среди подушек, обшитых алой парчой. Красный — цвет силы, власти и крови, пролитой во имя короны. Именно его с гордостью несли на плащах и знамёнах рыцари Бермона.
Некогда могучие плечи короля, привыкшие к тяжести доспехов, теперь казались хрупкими под тонкой льняной рубашкой. Бледный свет, проникавший сквозь щель в занавесях, скользил по его исхудавшему лицу, подчёркивая неестественную бледность кожи, под которой проступали синеватые вены. Глубокие тени залегли под глазами, а каждый хриплый, прерывистый вздох давался ему с огромным усилием.
У изголовья, сгорбившись на низком стуле, сидел немолодой лекарь, ровесник короля, но выглядевший лет на десять старше. Его морщинистые, покрытые веснушками пальцы нервно теребили дужки очков, которые он то и дело снимал, чтобы протереть стёкла. Белый халат, помятый после бессонной ночи, свободно висел на осунувшейся фигуре.
Лекарь не находил себе места, чувствуя собственное бессилие. Ни отвары из редких кореньев, ни согревающие припарки, ни целебные средства из дальних земель — ничто не помогало. Болезнь, словно ядовитая тень, пожирала короля изнутри, день за днём отнимая у него силы. Она не поддавалась лечению, а её симптомы не находили объяснения ни в одном медицинском трактате. Эта загадка лишала его сна и последних надежд на выздоровление своего повелителя.
— Что же это за напасть… — прошептал он тихим голосом, с отчаянием глядя на короля.
Он всматривался в неподвижные черты Люциуса, надеясь заметить хоть малейший признак улучшения, но с каждым новым вздохом становилось всё очевиднее, что болезнь одерживает верх. Колесо судьбы, казалось, уже сделало свой выбор, и боги готовились вернуть всё на круги своя.
Каждый вдох отзывался в груди Люциуса изматывающей болью. Он уже не боролся, понимая, что его время пришло. В сердце не осталось ни страха перед неизбежным, ни жалости к себе, лишь глубокая усталость и тоска. Перед глазами всплывали картины прожитых лет: шумные балы, терпкий запах дорогого вина, весёлый смех придворных. А затем тихие вечера, когда он, уставший после долгих заседаний, возвращался к Равенне. Её улыбка всегда была для него самой желанной наградой, заставлявшей забыть обо всех тяготах правления. Она ушла слишком рано, и вместе с ней исчезла самая светлая часть его жизни, но у него оставались Адриан и Доротея — его гордость, опора и главная радость. Всё, что он делал, каждый указ и каждое непростое решение были ради них, ради народа и королевства, которое он любил больше жизни.