И тогда до неё долетел звук. Сперва он зародился где-то в немыслимой дали — глухой, мерный, тяжело ударивший в барабанные перепонки. Топот. Анна замерла, ловя пустеющим слухом этот гул. Копыта! Но откуда он шёл, понять было решительно невозможно. Звук этот, точно колдовской, рождался отовсюду разом: он дробился о наст, взлетал над застывшим льдом и гулко рикошетил от онемевшей лесной чащи.
Приближался, неумолимо нарастал этот конский бег. Тогда Анна, собрав те жалкие остатки сил, что ещё теплились в её теле, сделала над собой отчаянное усилие и приподнялась. Совсем чуть-чуть, самую малость. Но этого мгновения хватило.
Глазам её явилось зрелище, доселе не виданное ею в земной жизни. Там, внизу, раскинулось озеро. Огромное, слепяще-белое, оно уходило бесконечной лентой меж заснеженных круч, и полуденное солнце рассыпало по его хрустальному панцирю мириады колких, бриллиантовых искр. Озеро обступили ели — столетние, мрачные, придавленные пудовыми шапками снега. Каждая лапа, казалось, была изваяна неизвестным скульптором из чистейшего мрамора.
Нигде — ни единого признака человека. Ни струйки дыма над кровлей, ни заброшенной колеи. Лишь дикий простор, лед, солнце и бездонный купол зимнего неба. Анна глядела на этот застывший мир, и внезапное, странное прозрение коснулось её души: никогда ещё в жизни она не видела подобного света. Он был совершенно ледяным, он не грел кровь, но в сиянии его дышало какое-то грозное, подлинное бессмертие.
И вдруг, на зеркальной глади озера появился всадник. Нет. Это была всадница. Она летела по зеркальному льду на совершенно чудовищном, грозном вороном коне. Конь этот обладал грудью атланта, шеей литой и тяжелым корпусом, напоминавшим скорее упитанного медведя, чем просто коня тяжеловеса. И казалось, что он создан для вечных снегов, суровых скал и глухой, нескончаемой зимы. При каждом громовом ударе копыт лед вздрагивал, пуская во все стороны фонтаны мелкого серебряного крошева, а из бешеной пасти валил такой густой, клубящийся пар, что вся картина немедленно приобретала вид совершенно сказочный и тревожный.
Но Анну более всего поразила конская грива. Это было чистое золото. Именно золото — червонное, слепящее, плавящееся под безжалостными лучами солнца. Грива эта вместе с таким же невероятным хвостом металась по ветру, отчего казалось, будто вороной великан объят самым настоящим, не обжигающим пламенем. Седла не было. Девушка восседала на широкой спине жеребца с такой вызывающей уверенностью, словно явилась на свет в один день и час с этим безумным зверем.