—Грубая масса станет его кормом, — Ткач не тронулся ни на палец. —Он пожирает даже смерть, обращая ее в свой рост. Твоя пехота растворится в нем и добавит ему брони.
— Это я уже посчитал, — я не оборачивался. — Дальше.
—Вспомни о Слезах Зимы. Стужа — единственное, чего страшится бесконечная жизнь.
Огни-гнилушки в двух рядах на бесконечно огромной голове медленно сошлись на мне ближе.
— Значит, будем угощать холодным, — я перехватил посох обеими руками. — Пупырышек, готовь пыльцу. Дюжину я нес от самых курганов и не потратил на склоне ни одного. Пора им отработать дорогу.
* * *
«Гоблин, идущий в чужую грибницу, покупает три вещи: сапоги, веру в себя и тряпку на морду. Первые две можно не брать.»
Плесень Мудрый, архинекромант Гнилозубой Академии
Два ряда огней пялились на меня и не уходили.
Я знал, что мне нужно. Нужна была Звезда Хлада: двенадцать борозд, от ног Ткача до каждого морозного покойника, пыльца с прахом, засыпать досуха и закрывать по одной. Залитые заранее пересыхают, пока дочерчиваешь остальные, — это я выяснил на курганах и запомнил той частью памяти, которая держит только оплаченное.
Узлы у авангарда на панцирях с курганов, они никуда не денутся. Звезду надо чертить заново на всяком месте, откуда собираешься стрелять. Борозда — это провод, а провод не носят намотанным на мертвеца.
В Академии на такую работу дают полдня, подмастерье и сухую площадку. У меня было поле, изрытое кислотными ямами, и любопытство размером с гору.
— Хозяин. — Спорыш говорил из воротника и наружу не лез. — Хозяин, я с самого спуска ел эту гниль.
— Ел.
— Я ел его.
Он замолчал и стал это переваривать — в самом мерзком смысле, какой у слова есть.
— Значит, ты первый в известной мне истории, кто отужинал хозяином леса и остался недоволен порцией, — я уже разматывал ремень подсумка. — Пыльца.
— Хозяин, у меня внутри его кусок! Что, если он оттуда меня слышит? Что, если он оттуда мной руководит?
— Тогда впервые за поход тобой руководит кто-то компетентный. Пыльца, пупырышек.
Шея пошла вниз.
Не замах. Замах я видел у Древесного Крушителя, он выглядит иначе и начинается с плеча. Эта черепичная колонна опустилась низко, до самого поля, и остановилась в трех десятках шагов от моего левого фланга, и в опущенной голове раскрылась пасть без единого зуба. Провал глотки густо зарос мешками. Мешки поднимались.
Он не бил. Он набирал.
—Владыка Тлена, — Ткач стоял там, где стоял, слева от меня, и не шевелился, потому что шевелиться ему больше нечем. —Он набирает в себя.
— Вижу.
—Мертвым его дыхание не повредит.