Это означало, что мое «стоять» подешевело.
Я объявил его и не стал считать до пяти. Мясник переставил обнаженную кость на сухое, подержал на ней вес и не двинулся с места. Он не умеет благодарить. Он умеет стоять, и у него это выходило ровно, впервые с курганов, и я смотрел на это дольше, чем требовалось.
Хорошая земля попалась нам ровно там, где кончилось все остальное хорошее.
Поле было изрыто кратерами. Круглые, шагов по десять поперек, с оплавленными краями, они до половины стояли налитые желтоватой жижей, от которой шел пар. Пар растворял все, что в него попадало: сухая ветка, слетевшая с чьей-то шляпки, ушла в него за четыре удара сердца и не оставила даже пленки. Я обвел их посохом по кругу и увел колонну между.
Стук раздавался впереди и стал громче настолько, что перестал отдаваться в зубах. Теперь он отдавался в груди — тяжело, врозь с моим собственным.
А впереди в тумане стояла стена.
Я разглядел ее не сразу, потому что искал границу, которой у нее не было видно ни сверху, ни по сторонам. Сначала кажется, что туман просто сгустился. Потом сгущение оказывается отвесным, а туман — тем, что перед ним.
Стена состояла из плит. Слоистые, темные, наложенные друг на друга с нахлестом, как черепица на крыше очень терпеливого человека, и каждая на вид с добрую крестьянскую телегу. Из щелей между ними торчали шипастые наросты и бледные пузыри. Поверхность блестела влажно и болезненно, будто камень потел.
— Обход, — я показал посохом вправо. — Синица, найди край.
Птица снялась с загривка, разбежалась и ушла дугой у самой земли. Я стал считать.
Обходить громадное вдоль — работа скучная и понятная. Так берут крепости, у которых нет осадного парка: идешь по стене, находишь угол, за углом находишь ворота или ров, за рвом — что-нибудь еще. Стены рано или поздно кончаются, потому что их кто-то строил и у него кончился камень.
Синица вернулась на сто девяносто втором ударе. Картинка пришла короткая: плиты, плиты, плиты, туман.
— Дальше.
Она ушла снова. Легион шел за ней вдоль стены, и я вел счет шагам, как учили в Академии: подошва, подошва, зарубка на память. Триста шагов. Пятьсот. Восемьсот.
Плиты, плиты, плиты, туман.
— Влево, — я развернул колонну. — Проверь в другую сторону.
Восемьсот шагов обратно, потом еще тысяча. Стена шла ровно, без угла, без выступа, без единого признака, что где-то у нее есть конец и там кто-то поленился. Я остановил Легион и посмотрел вверх.
Плита от плиты отстояла примерно на мой рост. Я отсчитал двенадцать снизу до того места, где начинался туман, и в тумане они не кончались. Двенадцать плит — это двенадцать моих ростов только до мути. Я взял двенадцать, взял то, что видно вдоль, взял то, что не видно, и получил число, которое отказался произносить даже про себя.