— А ящерица?
— Изгнана. — Он повел гроссбухом в сторону, и я увидел, что за мешками дальше идет лес — обыкновенный, зеленый, с птицами. — Работа кончена, некромант. Всем спасибо.
Работа кончена.
Держать под собой триста одиннадцать тел — это не приказ и не заклятие. Это натянутые нити, и они тянут постоянно, и ты постоянно тянешь их, и это как нести полную бадью: заметно только тогда, когда поставишь. Работа кончена. Дальше их нести некуда и незачем.
Я поставил бадью.
Отпустил ближнего — того, у которого раскололась шляпка на промоине. Нить обвисла, тело сложилось. Отпустил следующего. Потом двоих сразу, потому что так быстрее. Плечи разгибались. Мне стало легко до того, что я услышал собственное дыхание. Дальше произошли две вещи, и обе не мои.
Спорыш сжал гифы.
Он вогнал их мне в шею еще на пошлине и с тех пор не вынимал, а я не просил. Замаха ему теперь не требовалось. Он просто стянул то, что уже стояло у меня под воротником, и боль пошла в затылок и вниз, в правую ногу, к колену, которое я успел записать в здоровые.
Вторым пришел Ткач, и пришел он совсем не по-человечески.
Ледяной шип вошел в мысли без слов, потому что слова у него на это не были заготовлены. Он не увидел, что я говорю с пустотой; он лишен глаз и в чужой голове по-прежнему слеп. Он почувствовал, как в его собственной сети одна за другой гаснут точки, которые гасить не приказывали.
— ТЫ РОНЯЕШЬ ИХ.
Мир сел на место, и это было мерзко.
Никакого двора. Никакого казначея. Черная слизь, серая корка, бурдюки с ходящими жилами. Мешки, которые я минуту назад считал холщовыми, дышали в двух шагах от моего лица, и на ближнем сургучная печать оказалась вздутием размером с колесо, из которого сочилось крайне вонючим.
А передо мной на твердой породе лежали одиннадцать моих бойцов, сложившиеся кулями.
Стоять они, к слову, продолжали все. Приказ был не «вперед», а «стоять», потому что я как раз считал до пяти. Волна не пошла никуда. Экстремальный спуск в эту споровую клоаку обошелся мне в сто девятнадцать тел, и всю дорогу после нее я затыкал именно эту щель, и почти успешно заткнул, а дыра оказалась в другом месте.
Никто не переступил ни шагу. Я уронил их сам, руками.
— Одиннадцать, — я провел рукой под воротником. Синие ниточки на пальцах были мне уже знакомы. — Спасибо, пупырышек.
— Я предупреждал, что кусаю сразу. — Голос у Спорыша был ровный, без визга, и от этого стало неуютнее. — Хозяин, ты стоял и разминал плечи. Ты никогда не разминаешь плечи.
Я прошел по кулям и вынул одиннадцать ядер. Они легли в подсумок к тому, которое я забрал из выгоревшего Тарана. Тела оставались на месте — поднимать их здесь было нечем и незачем, а ядро в подсумке дороже трухи под сапогом. Триста ровно. Ровное число, а легче от него не стало.