— Назад. Назад, кому говорю.
Он попятился, и попятился с той самой раскачкой на левую заднюю, которую я утром решил не подтягивать. На твердой земле раскачка была ерундой. На шести шагах шатающегося настила это означало, что он свалится боком в промоину и я его не достану.
Пришлось обходить с ним по краю, где промоина сужалась до трех шагов, а слизь подходила к самому обрыву. Я гнал перед ним еще девять тел, укладывая их по два в ряд, и на девятом сообразил, что мог бы просто пустить его первым и уложить настил один раз, под его вес, а всех остальных провести по нему потом. Соображать это следовало до того, как я утопил пятьдесят два.
Мясник перешел. Левую переднюю ему разъело до кости, и кость была чистая, вымытая, почти щегольская. Обсидиановой хоть бы что: Монолит, отдавая свой мицелий, о такой мелочи, как кислота, явно не беспокоился.
— Шестьдесят один, — поправился я вслух.
— Шестьдесят один боец за шесть шагов, — с уважением произнес Спорыш. — Хозяин, ты представляешь, во что тебе встанет вся Яма?
Я представлял. В контракте эта строка не значилась, и предъявить ее было некому: Бронз платил за изгнание дракона, а не за расходники. Расходники я поднял из земли даром и терял тоже даром, и в этом была единственная приятная сторона всего дела.
Дальше лес начал редеть. Исполинские индиговые стволы, до этого стоявшие плотной стеной, разошлись, и мы вышли на проплешину.
Земля здесь была выжжена до серого пепла. Вековые грибы в три обхвата лежали выкорчеванными, шляпки раздавлены и залиты застывшей слизью, а через всю проплешину тянулись четыре борозды — глубокие, шагов по десять в длину каждая, с оплавленными краями. Что-то большое здесь скребло по земле и не заметило, что скребет.
Воздух был тяжелый, кислый, с серой.
— Прах меня побери, — пробормотал я. — Похоже, кто-то тут чесал спину.
— Это старые следы Узурпатора, хозяин, — пискнул Спорыш, высунув дрожащую синюю шляпку. — Здесь он потягивался после спячки. Запах чувствуешь? Он пропитал землю. Дракон близко.
Почва под ногами мелко завибрировала. Вибрация была не от нашего шарканья: она шла снизу и снаружи одновременно и переходила в низкий утробный гул, от которого противно заныли зубы.
Спорыш заверещал и вспыхнул так, что осветил половину проплешины.
— Он видит нас! Амигол, клянусь своими лучшими гифами, он нас чувствует! Но… Великий Мицелий, это странно!
— Что странно? — Я перехватил посох покрепче. — Он в ярости? Готовит кислотный плевок на половину леса?
— Нет! — Паразит затрясся. — Он не злится! Он заинтригован! Я чувствую вкус его мыслей через сеть. Ему столетиями было до одури скучно переваривать тупых лесных зверей и заблудившихся искателей приключений. А тут ты со своим парадом мертвецов! Ты для него — закуска, приправленная льдом и тленом. Он хочет поиграть!