Они привезли меня сюда.
Сейчас.
Не из любви.
Не чтобы спасти или исправить.
А потому что я — их собственность.
Если не их — то ничья.
Отпустить меня — значит потерять навсегда.
Я зажмуриваюсь изо всех сил, пытаюсь остановить этот поток воспоминаний, но он не стихает. Болит все: ребра, горло, виски, а особенно — сердце. Оно сжимается так сильно, будто кто-то медленно, безжалостно выкручивает его в груди.
Внезапно волосы на затылке вспыхивают острой болью. Алевтина хватает меня за них — резко, яростно — и рвет вверх, заставляя голову запрокинуться. Я вскрикиваю, но звук выходит хриплым, надломленным, почти неслышным.
— Это ты во всем виновата! — кричит она, наклоняясь так близко, что ее горячее дыхание обжигает мою кожу. — Если бы ты не была такой сладкой, такой невинной, такой идеальной маленькой куколкой — все было бы проще! Ты свела их с ума! Обоих! Они смотрели на тебя, как на святую, а на меня — как на шлюху, которую можно купить и выбросить! Это ты сделала их такими! Это ты!
Ее пальцы сжимаются сильнее, тянут, рвут волосы у самых корней. Боль режет, пульсирует, но я даже не сопротивляюсь. Только плачу — тихо, беззвучно, слезы текут по вискам, смешиваясь с болью, с горечью, с отчаянием.
И вдруг хватка исчезает.
Меня подхватывают сильные руки — под спину, под колени — и прижимают к теплой, твердой груди. Запах дыма, кожи, знакомого одеколона обволакивает меня мгновенно. Дан. Он поднимает меня легко, будто я ничего не вешу, прижимает так крепко, что я чувствую каждый удар его сердца — быстрый, неровный, почти в такт с моим собственным. Его тепло проникает сквозь ткань, успокаивает дрожь, хотя бы немного.
В тот же миг раздается глухой удар. Я открываю глаза — Алевтина отшатывается назад: Дем толкает ее в грудь. Она спотыкается о край ковра, но удерживается, хватаясь за спинку кресла. Ее лицо искажено злостью и болью.
Дем стоит между нами — спина прямая, плечи напряжены до предела, кулаки сжаты так, что костяшки белеют. Его лицо бледное, с резкими тенями под глазами, тяжелый взгляд.
Он смотрит на нее сверху вниз.
— Сколько тебе нужно денег, — спрашивает он тихо, но каждое слово падает тяжело, как камень в воду, — чтобы ты оставила нас в покое? Тебе же мало… Назови сумму. Прямо сейчас.
Алевтина медленно выпрямляется. Проводит рукой по растрепанным волосам, приводя их в порядок с наигранным спокойствием. Улыбается — медленно, криво, с тонкой струйкой крови на губе от прикушенной кожи.
— Деньги? — переспрашивает она почти ласково, но в голосе сквозит яд. — Деньги у меня есть, Демьян. Много. Больше, чем ты можешь себе представить… Я все еще живу на ваши денежки, спасибо…