— Но это же… — прежде шумно выдохнув, выдал, наконец, сын золотопромышленника. — Это вот… Однако! Не ожидал! Признаться, и помыслить не мог, что ты, Герман Густавович, этакое-то вот…
— Тебя что-то смущает, мой друг? — с деланным безразличием в голосе, поинтересовался я.
— Смущает⁈ — вскричал Вениамин. — Смущает? Бог мой! Да я… Да мы…
Отставной гусар дрожащей рукой, проливая непокорную водку на сверкающую белизной скатерть, набулькал рюмку и тут же махнул ее в рот. А после, совершенно без паузы, и еще одну. И уставился на меня, даже не закусив ничем из расставленного на столе изобилия, словно удав на бандерлога.
— Обещай мне, Герман. Нет! Клянись! Честью своей клянись! Что после, когда все это… — Асташев кончиками пальцев постучал по растекающейся в водке чернильной кляксе, — откроется, то мое имя будет всюду рядом с твоим. Что для Истории, мы с тобой, ты и я, станем теми, кто совершил это. Кто отомстил. Кто вернул вековые долги этим… Кто заставил этих… заплатить!
— Гм… — пришлось прочистить горло, прежде чем я сумел хоть что-нибудь выговорить. — Признаться, в таком аспекте я этот, наш с тобой, план не рассматривал. Но, по сути, ты прав! В некотором роде, это действительно воздаяние. Месть тем, кто вытягивал из Отечества последние соки, пользуясь бедственным нашим положением…
— Именно! Именно что, Герман! Соки! Из Отечества! — почти уже кричал Веня, привлекая внимание прочей обедающей у Палкина публики. — Господь свидетель, Герман! Ты гений! Этак-то вот… просто. Хитро! Хитро и просто. И резко, как саблей…
— Ну-ну, — понизив голос, принялся я успокаивать друга. — Тише же! Ибо еще не время для суда Истории. Еще надобно множество дел совершить, прежде чем…
— Да-да, — смутился распалившийся гусар. — Конечно. Прости. Но и все же! Поклянись мне, Герман. Поклянись. Я знаю, ты человек чести, и не станешь обманывать меня в такой малости.
Конечно же, я поклялся. Потому, что приятно, черт возьми, когда тебя считают лучше, чем ты есть на самом деле. Потому, что тревога отпустила. Опасения, что экс-полковник бросит этот лист бумаги в лицо и уйдет, рассказывая на всех углах о моем коварстве и злокозненности. Ну и потому, наконец, что Асташев был мне нужен. Альтернативные кандидатуры нами с Наденькой обсуждались, и были признаны не годными. Восприми Вениамин эти мои планы несколько по иному, и пришлось бы все делать самому. Да еще изобретая по пути способы нейтрализации разошедшихся по столице слухов.
Слава Богу, все прошло как нельзя лучше.
Петербург стремительно пустел. С первых же чисел июня в столице и окрестностях установились совершеннейше африканские погоды. Душный, пышущий каким-то инфернальным жаром день, сменялся настоящим тропическим вечерним ливнем. Быстро, впрочем, кончающимся, и переходящим во влажную, дрожащую испарениями, ночь. От рек и каналов откровенно уже воняло сыростью и нечистотами. В тенистых закоулках зацвел мох, и даже из трещин среди брусчатки дорожных мостовых стали пробиваться крошечные ростки. В парках же блестевшие от пота садовники безуспешно боролись с этой напастью — вдруг разбушевавшейся природой.