Прекрасно отдавал себе отчет, что только что приобрел себе врага. Весьма опытного, влиятельного и имеющего отличную память. Опасного. Но старого. Оставалось надеяться, как бы цинично это не звучало: что до своей кончины, князь Горчаков не успеет доставить мне слишком уж много неприятностей.
Как отчетливо понимал, что своими действиями вызвал, мягко говоря, недоумение императорской семьи. В первую очередь тем, что нахально вторгся в несвойственную для скромного гражданского чиновника сферу межгосударственных отношений. Надеялся лишь, на то, что моя выходка пробудит у хозяев страны в первую очередь любопытство, а потом уже раздражение.
И все-таки, тем вечером, пятнадцатого апреля тысяча восемьсот семьдесят пятого года, покачиваясь на мягких рессорах австрийской выделки экипажа, поглаживая узкую ладошку заметно нервничающей жены, я улыбался. Чувствовал себя, если и не победителем, то где-то около того. Верил, что Господь Вседержитель не попустит, и все у нас — у моей семьи и у моей многострадальной Родины — будет хорошо.
В конце мая, по неведомо кем заведенной традиции, государственные присутствия столицы переходят в этакий — спящий режим. Министры, их заместители, столоначальники и виднейшие специалисты отлучаются в летний отпуск. А без визирования документов вышестоящими начальниками у нас, как известно, ничего не делается.
Потому, последняя декада апреля и весь май в канцеляриях всех без исключения министерств и ведомств, самое горячее время. Составляются отчеты, инструкции и рескрипты. Принимаются, наконец, решения, откладывавшиеся чуть ли не полгода. Заседания следуют за консультациями. Посыльные снуют по центру Санкт-Петербурга, едва не сбивая с ног праздно прогуливающихся обывателей. Город превращается в настоящий потревоженный муравейник. В этом году, сорок дней перед отпуском дались мне особенно трудно. Слишком многое нужно было сделать, слишком многого от меня хотели.
Уже на следующий же день после той примечательной встречи посланника Франции с регентом Империи, меня вызвали на, что называется — суд. Официально. Соответствующую бумагу доставил мне прямо домой суровый императорский фельдъегерь, и я под настоящим конвоем бравых гвардейцев был препровожден в Мраморный дворец, в кабинет великого князя Константина. Где все было подано именно что как судилище святой инквизиции над еретиком.
Князь Константин, на правах старшего по возрасту из всех членов императорской семьи, по центру. Князья Александр и Владимир — по краям. Барон Жомейни, как товарищ сказавшегося больным князя Горчакова, на месте, где должно быть должен находиться прокурор. И военный министр Милютин — не решившийся даже открыто взглянуть мне в глаза, или как-либо поздороваться, когда я только вошел, за адвоката.