Джо подал на клинке ножа вскрытую змеиную голову. Не-шаман подцепил кончиком лезвия желтоватый мозг ленточницы:

— Съешь.

— А если я стттану змеей? — неожиданно ясно спросил сказитель.

— Будешь приползать и шипеть нам свои сказки, — сказала Трик и голос ее не дрогнул.

Хха одобрительно кивнул и поднес нож к высохшим губам умирающего. Сказитель открыл рот, но смотрел умоляюще. На змеиный мозг Ноэ было, конечно, наплевать, мальчишка об ином просил. Не хотел, чтобы кое-кто видел его грязную смерть.

— Хайова, возьмите одеяла и разбейте лагерь подальше. Я буду взывать к духам и старым добрым змеям. Зрители нам не нужны, — отстраненно объявил не-шаман.

— Да, — каркнула Трик и толкнула лекаря в затылок. Хха и Джо отвернулись. Девчонка на миг присела к умирающему. Не-шаман подумал, что она призовет на помощь нож — духи одобрили бы такое благодеяние. Но возраст Три Камушка не позволял ей бытьмудрой до конца.

Она ушла с Джо, а не-шаман остался. Хха никогда не хотелось выполнять подобные обязанности, он не думал, что его действительно «избрали духи и такова воля предков». Просто так получилось. Кто-то должен сидеть на границе мира жизни и смерти…

Пить Ноэ уже не мог, не-шаман смачивал водой лицо и шею умирающему, смотрел, слушал и размышлял. Когда судороги становились слишком сильными, приходилось вкладывать в зубы сказителя свернутый ремень и садиться на выгибающуюся грудь. Тяжелая, буйная смерть. Хха думал о легкостях и тяжестях, о радостной слепоте людей, не являющихся шаманами. Как хорошо быть легкомысленным. Но ведь и на самом деле все просто: у нас есть змея, и есть жертва ее яда. Давая часть разума убийцы его жертве, ты делаешь и жертву немного змеей, надеясь, что самой змее яд не способен повредить. Если не получится, и ядовитый мозг разом умертвит отравленного, то духи одобрят и такой результат. Куда хуже, когда душа корчится, не способная отыскать выход из почерневшей плоти.

У Ноэ с уходом не получалось. Кричать он не мог — перехватило горло, но окончательно жизнь все не оставляла тело, и плоть продолжала мучиться. Хха наблюдал, как яд поднялся до головы, его синеватая волна слился с черными провалами вокруг глаз, волны судорог неузнаваемо искажали лицо; оно становилось то старческим, то вовсе нечеловечьим, то шакальим, то вообще чисто орко-питекским. Зубы норовили вырасти-вырваться изо рта, щеки вваливались и тут же туго вздувались, словно у протухшего трупа…

…Садилось солнце, где-то неуверенно хохотнула гиена, а сказитель все не мог принять смерть. Конвульсии заставили пятки умирающего выбить глубокие ямки в земле, под локтями и головой трава облысела и покрылась пятнами бурой пены. Хха утирал неузнаваемое лицо страдальца, дважды ходил за водой. Остальные хайова расположились достаточно далеко, и это было правильно. Временами вечерний ветер доносил запах дыма и поджаренного птичьего мяса, и не-шамана начинало мутить. Бывший вождь, верно, подумал, что Трик нужно занять делом и едой, но было бы милосерднее жарить мясо как-то побыстрее.