— Что-то случилось, Лиза? — спросила я, заметив, как дрожат её пальцы, когда она расправляла складки.
— Ничего, графиня, — ответила она слишком поспешно. — Просто в доме… все будто ждут чего-то. И шепчутся.
— О чём шепчутся? — спросила я спокойно, хотя внутри всё сжалось.
Лизавета покосилась на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто.
— Говорят… — она понизила голос почти до шёпота, — будто письма герцогини Луизы дошли не только до Белецкого. Будто за ней тянется след ещё с Петербурга. И будто… будто это связано с именем князя Зубова.
Я почувствовала, как холод пробежал по спине. Значит, слухи уже не просто ползли — они бежали впереди событий, опережая любые факты.
— Кто это говорит? — спросила я ровно.
— Да все, графиня. Горничные, лакеи… даже камердинер генерала сегодня утром так посмотрел на Луизу, будто она уже приговорена.
Я кивнула. Теперь многое становилось понятным: и натянутая тишина, и взгляды из приоткрытых дверей, и эта особая, почти болезненная осторожность в движениях прислуги. Слух о связях Луизы с Зубовым уже не был тайной — он стал общим знанием, которое все старательно делали вид, что не замечают, и потому замечали особенно остро.
Одеваясь, я старалась не торопиться: каждое движение должно было выглядеть спокойным, даже если внутри всё сжималось. Сегодня я выбрала платье тёмно‑серого цвета, подходящее для дня, когда лучше не привлекать к себе внимания. Впрочем, я уже знала: внимание мне обеспечено.
В коридоре пахло воском и холодным камнем — запах старых домов, привыкших хранить секреты. Я шла к малой гостиной, где по утрам собиралась ближняя свита, и чувствовала, как взгляды из приоткрытых дверей скользят по мне, словно ощупывают, выискивая признаки слабости. У одной из дверей горничная, увидев меня, тут же опустила глаза и торопливо отошла, будто боялась, что одно её слово может быть истолковано как соучастие.
Императрица сидела у окна, просматривая бумаги. Корсаков стоял рядом, чуть позади, как всегда — не помощник, а наблюдатель. Когда я вошла, разговор оборвался на полуслове. Пауза была короткой, но такой плотной, что её можно было потрогать.
— А, Варвара Дмитриевна, — голос императрицы звучал ровно, но в нём уже не было той сдержанной теплоты, что вчера. — Присаживайтесь. Нам нужно поговорить.
Я опустилась на стул, стараясь держать спину прямо, а взгляд — спокойным.
— Вчера вы очень смело высказались в защиту герцогини Луизы, — продолжила императрица, не глядя на меня. — И я ценю прямоту. Но при дворе прямота — как острый нож: она может служить и защитой, и оружием.