Ульяна не знала.

Она не хотела, чтобы кто-то кому-то разбивал нос. Она просто вот… просто… чтобы одной не оставаться. Чтобы чудовище снова не пришло.

— Мама тоже ответила, высказала, что воспитывает, как умеет, раз ему самому некогда. А ему ведь на нас никогда времени не хватало. На всех вокруг хватало, а на нас — нет. Мы же свои. Должны понимать. я ненавидел, когда они ссорились. Он тогда особенно как-то разозлился. Схватил светильник и о стену. Тот разбился. Нет, потом отец извинялся… только светильник извинениями не склеишь. И мнения своего он не изменил. А маму отправил куда-то. Я же стал засыпать один. Дерьмово это… когда чудовище вылезает и вот ровно как ты рассказываешь, дышит. Сипло так. С присвистом. И смотреть нельзя. Посмотришь ты, и оно посмотрит. И увидит. Тогда точно нападёт.

Ульяна слушала.

И сидела тихо-тихо. Как тогда. Тогда, правда, она не сидела, а лежала, под одеялом. И под ним очень быстро становилось лежать душно. С одной стороны тело затекало, с другой — начинало болеть. Пятки чесались. И пот щекотал шею.

— Вот и лежишь-лежишь так. Целую вечность. А потом всё-таки засыпаешь, но только и во сне страшно. А потом я вырос и чудовище ушло. Даже как-то обидно, будто и оно бросило. Наверное, стыдно на такое жаловаться. Если подумать, то взрослым людям вообще стыдно жаловаться, тем более на фантазии…

Вздох.

— Но хочется. Так что пожалуюсь. Ты всё равно вряд ли вспомнишь…

Это зря.

У Ульяны память очень даже неплохая. И забывать она не будет. И засыпать тоже не собирается. А просто вот… просто сидит.

Воздух свежий.

Прохладный.

И… где она вообще сидит?

— Мелецкий, — получилось хрипло.

— Что?

— Ты меня бесишь.

— А уж ты меня как, не рассказать, — хмыкнул он. — Очнулась?

— Не уверена.

— Посмотри на меня. Пожалуйста.

Если бы он потребовал, Ульяна не стала бы. Не хватало вот ещё смотреть там на всяких, но Мелецкий попросил. И она посмотрела.

— Очнулась, — с удовлетворением произнёс Данила и выдохнул. — Если б ты знала, как я перепугался…

— Сильнее, чем тогда? С чудовищем?

— В тысячу раз сильнее.

— А… как ты… вдруг я ещё брежу?

Или то, что случилось, не было бредом? Ульяна ведь помнила. Странное такое состояние, то ли эйфории, то ли готовности разрыдаться, потому что себя жалко.

Но всё равно помнила.

— Нет. У тебя глаза почти нормальные. Нет… его там. Уль, а ты очень хочешь быть ведьмой?

— Да не особо. А мы где?

— В саду. Я подумал, что на свежем воздухе будет тебе станет полегче. И вот, принёс.

— Давно?

— Не знаю.

Ульяна хотела осмотреться, но смотреть особо было не на что. Сад как сад. Темно. Луна в небесах бултыхается. Звезды светят. Носятся черные тени летучих мышей. Где-то там, далеко-далеко, почти за тридевять земель, если так-то, горит свет в окошке. Это красиво.