Дуб слушал. Дубы вообще слушают — просто не отвечают. А когда Веде бывало очень тяжело, он ронял ей на плечо один-единственный жёлудь — и она ловила его на лету, потому что знала: это и есть ответ.
Так прошло двенадцать лет.
За эти двенадцать лет Веда стала известна далеко за пределами её волости. О ней слагали песни — простые, без рифмы, такие, какие слагают те, кому действительно помогли. О ней спорили: одни говорили — святая, другие — ведьма, третьи — дочь Велеса. Она на всё это только улыбалась. Она знала, что она: дева, которая ведает. Не ведёт — а ведает: знает, где болит у человека, и как трава говорит с травой, и почему вода в реке меняет вкус к северному ветру.
А ещё она знала — хотя и не признавалась в этом даже самой себе — что одинока. Не в том смысле, в каком одиноки отшельники: гостей у неё было хоть отбавляй. Одинока в том, в каком одиноки те, кто умеет очень много и очень мало умеет себе оставить. У неё не было подруги, которой можно было бы пожаловаться на усталость, не было матери, к которой можно было бы прийти и просто посидеть молча, не было никого, кто спросил бы её: «Как ты? Ты ела сегодня? Ты не слишком устала?»
Зима в тот год пришла рано и держалась крепко, словно сама земля решила спрятаться под белым покрывалом и не показываться до весны. Снег шёл день за днём, без передышки, и ветер гнал его по лесу так, что даже самые привычные тропы терялись в белой круговерти. В деревнях говорили: «Лес нынче злой — не пускает». И правда, охотники возвращались ни с чем, пастухи боялись выгонять скотину, а дети сидели по избам, прижавшись к тёплым печкам.
Веда знала: зима —это время, когда тонкая грань между мирами становится ещё тоньше, когда тени длиннее, а голоса — слышнее. Поэтому она держала в сенцах пучок полыни и можжевельника, а на пороге — щепотку соли, чтобы в дом не пробралось то, что ходит по лесу не на четырёх лапах.
В ту ночь метель выла особенно яростно. Веда сидела у печи, помешивая в глиняном горшке густой отвар из девясила, зверобоя и корня алтея — он должен был помочь старухе из соседней деревни, у которой никак не проходил кашель. Пламя в печи трещало, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Веда прислушивалась: к тишине за стенами. А тишина была неспокойной — она звенела от ветра, как туго натянутая струна.
И вдруг — стук. Тихий, неуверенный, кто-то стучал не кулаком, а ладонью, боясь слишком сильно потревожить. Веда замерла. Стук повторился — чуть громче. Потом ещё раз, уже настойчиво.
Она встала, накинула на плечи овчинный тулуп, подошла к двери и, не открывая, спросила: