Весна в тот год пришла поздно. Зима, затянувшая мир метелью, боролась до последнего, не сдавая позиций. Реки вскрылись ледяным грохотом, лес просыпался медленно, лениво, и травы запаздывали. Опушка оживала, и Веда внимательно следила за сроками пробуждения нужных трав. Мать‑и‑мачеха уже цвела — самое время собирать её для отваров. Медуница раскрывалась не спеша, меняя цвет лепестков; её брали позже, когда сок становился гуще. Листья подорожника набирали сочность, а чистотел только показывал первые побеги — до сбора его жёлтого сока было ещё далеко.
Младший сын князя пришёл в конце мая — пешком, без свиты, в простой холщовой рубахе, какие носят не княжеские сыновья, а их конюхи.
Веда заметила его издали, у самой тропы, и не удивилась — вернее, удивилась совсем не тому, чему полагалось бы. Она ждала его с зимы. Гнала от себя эту мысль, ругала за неё, пыталась вырвать как сорняк, — а она росла. И теперь шёл он по её тропе, и сердце её — сердце, которое держало жизнь и смерть за руки и не дрожало ни над одним умирающим, — сердце это колотилось, как у девчонки на игрище.
А в его глазах не было ни смущения, ни приготовленных слов. В глазах была тревога.
— Ты обещал вернуться здоровым, — сказала она, когда он подошёл. — Обещание, вижу, держишь. А сам потемнел лицом. Кто у тебя там?
И тогда он поднял руку — и она увидела сокола.
Птица сидела на его кулаке, покрытом варежкой, но и варежка не спасала: когти прошлись сквозь ткань, запястье было в царапинах, вздутых и красных. Сокол был тяжёл и безучастен — глаз не открывал, перья на груди взъерошены, крыло висело ниже другого, и на сгибе, там, где у людей локоть, а у птиц — скрытое под перьями чудо полёта, темнела рана.
— Сокольничий отцовский подстрелил его ради забавы, — проговорил Светозар негромко. — Говорил: птица лихая, зловредная — свою стаю бьёт, а значит, и к людям она недоброй привычкой обзавелась. Надо было добить, твердил он. Да я не дал. Из‑за того и разлад меж нами вышел: забрал я сокола да прочь уехал. Теперь вот к тебе пришёл. Умеешь ли ты зверьё выхаживать?
— Зверьё… — протянула Веда, и в голосе её прозвучала лёгкая укоризна. — Сокол — не зверьё, Светозар. Это птица знамения, птица силы. Глаза у него острые, будто сквозь тьму видят, а сердце бьётся ровно, как у воина перед рассветом. Не зверьё ты мне принёс — а чудо, что требует руки бережной. Неси сюда, погляжу, чем помочь можно.
В избе она устроила птицу в корзину, выстланную мягким сеном, осмотрела крыло — кость цела, но рана гноилась, и от того сокол и не раскрывал глаз. Веда промыла её настоем зверобоя и тысячелистника, положила повязку с медовой мазью, укрыла птицу и сказала: