— Знаешь, что я понял у тебя? — сказал он однажды ночью, глядя на угли. — Понял я ныне: в родном доме ни разу не был собой — всё маской прикрывался, да под отцовской тенью ходил. А здесь, у тебя, за эти три недели больше настоящего во мне проявилось, чем за всю прежнюю жизнь.
— Это потому, что здесь тебе не нужно никого держать на расстоянии меча, — сказала Веда. — У тебя и меча-то нет.
— Он дома у порога висит.
— Дома — висит. У тебя — висит. Не то.
Лето в тот год выдалось странным — будто природа сама чувствовала, что над Русью нависло что-то тяжёлое и недоброе. Дни стояли душные, без ветра, и даже птицы пели реже обычного, будто берегли голос. Травы росли буйно, но пахли не сладко, а горько, и Веда, собирая их на опушке, всё принюхивалась, хмурилась и оглядывалась на лес, словно ждала от него какого – то знака.
А знак пришёл не от леса — от людей.
Сначала в ближних деревнях стали шептаться: «У кузнеца сын занемог. Лежит, горит, а жар не сбивается». Потом: «Вдова Марфа не вышла на покос — лежит, глаза закатывает». Потом: «У старосты в доме трое слегли, и никто не знает, что с ними».
Веда пошла по деревням. Не как гостья — как своя, как та, кого ждут у порога с надеждой в глазах. Она смотрела на больных, слушала их дыхание, щупала пульс, пробовала на вкус капли пота — и всё больше хмурилась. Это была не простая лихорадка, которую можно сбить отваром из липы и малины. Это была горячка, которая знала куда бить: она не просто поднимала жар — она высасывала из человека силу.
— Это не болезнь, — тихо сказала она себе однажды вечером, сидя у огня и растирая в ступке корень девясила. — Это болезнь-голод.
И она начала варить отвары,— густые, тёмные, пахнущие дымом и землёй. Давала пить по глотку, шептала над водой слова, которым её учила Синга, и держала ладонь на груди больного, стараясь передать хоть каплю своей силы. И кое-кто поднимался — но не все. А те, кто поднимался, вставали слабыми, будто из них вытащили жилы.
В один из таких дней к её хате прискакал гонец — бледный, с пеной у губ от быстрой езды, в разорванной рубахе. Он едва успел спешиться, как рухнул на колени перед Ведой.
— Княжий двор, — выдохнул он. — Горячка пришла и туда. Слегли трое дружинников, а теперь и сам Светозар… Он уже третий день лежит, и лекари только руками разводят. Просили звать тебя.
Сердце Веды сжалось, но она не дала ему дрогнуть. Она быстро собрала сумку: сухие травы, свежие корни, горшочки с мазями, моток льняных бинтов, пузырёк с настоем чабреца. Накинула на плечи плащ, взяла посох.
— Веди, — сказала она гонцу. — И поторапливайся.