Дни стали короче, а рассветы — стылыми. Люди приходили не толпами, но приходили: кто за советом, кто за тёплым словом, кто просто посидеть у печи и послушать, как трещит полено. Веда не обещала чудес, но обещала — что не прогонит, не скажет «сам виноват», не станет смотреть свысока. И этого хватало.
Однажды утром, когда иней лежал на траве, как седая пыль, к калитке подбежал мальчишка — юркий, в залатанной шубейке, с глазами, в которых плескалось сразу и любопытство, и страх. Это был Тимошка, сын мельника, тот самый, что вечно крутился у колодца и слышал все деревенские разговоры раньше, чем они успевали стать слухами.
Он остановился у ограды, переступил с ноги на ногу, потом всё-таки решился и крикнул:
— Веда! Эй, Веда! Тут такое говорят… такое!
Веда как раз развешивала на крыльце пучки сушёной мяты — руки у неё были в медовой смоле от воска, которым она смазывала связки, чтобы травы не сыпались. Она подняла голову, посмотрела на мальчишку.
— Ну, говори, — сказала она. — Только не прыгай, а то я не пойму, что говоришь.
Тимошка выдохнул, будто сбросил тяжёлый мешок.
— У колодца бабы говорили… — он понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Говорят, на южных рубежах неспокойно. Степняки жгут деревни, угоняют скот. А во главе княжеской дружины — Светозар. Мол, он теперь сам ведёт отряды, не прячется за спины. И ещё… ещё говорят, что он ищет кого-то. То ли предателя, то ли проводника. Но точно — он там. И жив.
Имя «Светозар» упало, как камень в спокойную воду — и от него пошли круги. Веда замерла, пальцы её чуть дрогнули, и один пучок мяты тихо упал на доски крыльца. Она не смотрела на Тимошку — она смотрела сквозь него, туда, где в памяти вставали другие картины: его лицо у изголовья, его смех, его взгляд, в котором мелькнул страх перед тем, какой она стала.
«Он жив», — подумала она. И в этом было сразу всё: и облегчение, и боль, и странная пустота.
Тимошка, видя, что она молчит, забеспокоился:
— Прости, Веда, я думал… я думал, ты захочешь знать. А если не хочешь — я не буду больше говорить. Я просто… ну, все говорят, а я подумал, вдруг тебе важно.
Веда медленно наклонилась, подняла упавший пучок, провела пальцами по сухим листьям, словно проверяя, настоящие ли они. Потом подняла глаза на мальчишку — и в её взгляде не было ни гнева, ни слёз, ни восторга. В нём было спокойствие.
— Спасибо, что сказал, — тихо произнесла она. — Не потому, что я хотела это услышать. А потому, что ты не побоялся принести весть, даже если она может сделать больно. Это тоже своего рода помощь.