Он выбрал корону. И выберет вновь.
А в Катарине весьма скоро разочаруется. И тогда… так стоит ли оно мучений? Катарина смахнула слезы. Сделала вдох. И выдох. И улыбнулась себе, пусть улыбка и была вымученной. Да, пожалуй, так будет правильнее всего. И давно надо было…
Этот флакон, стесняясь и отводя взгляд, протянул палач.
Темное стекло. Узкое горлышко, залитое воском. И тонкий запах паленого мяса, что привязался то ли к воску, то ли к стеклу. Запах исходил от палача.
— Выпейте, — сказал он шепотом. — Когда… объявят… оно-то… полегче станет.
И Катарина обрадовалась.
— Оно-то, конечно, грех, но… — он развел огромными ручищами, не способный найти слов.
— Что это? — Катарина спрятала флакон в юбках, а потом уж спросила.
— Лютиковы слезы. Теща моя-то знатная ведьма… сама дала… сказала, мол, отнеси, а с нею спорить, — он вновь вздохнул и махнул, сетуя, что связала его жизнь с ведьмой. — Коль три капли, то приспокоитесь. И боли не будет. Когда больше…
Он замолчал, не смея произнести то, что свяжет его со смертью, пусть и добровольной. А Катарина, сняв перстень, протянула ему:
— Передайте вашей теще мою благодарность.
Тот пузырек и вправду ее успокаивал. Призраком выбора, шансом избавиться от боли. И порой ей хотелось просто взять и… она доставала его из тайника, любовалась неровностями стекла, грела в ладонях.
Лютиковы слезы — мягкий яд.
И смерть от него похожа на сон, тот, который никогда не заканчивается. И пусть он не пригодился тогда, но Катарина, повинуясь порыву, забрала флакон, чтобы спрятать в новых своих покоях. Надо же, не зря. Она смахнула пыль со стекла. Коснулась потемневшего воска.
Лютиковы слезы… она читала про них. Потом уже, когда призрак смерти отступил, когда стало любопытно и появилась убежденность, что палач солгал.
— Не сегодня, — Катарина прижала флакон к щеке, согревая теплом.
Лютиковы слезы делают из тех лютиков, которые прорастают на могилах, чтобы в полночь раскрыть желтоватые лепестки и наполниться лунным светом. И уж он, смешанный с росой, становится ядовит. Его собирают осторожно, ибо одного прикосновения хватит, чтобы душа отравилась, а там и тело заболеет, ослабеет, истает, сил лишившись.
И хранят их в темном стекле. И берегут, ведь день ото дня, год от года яд становится лишь крепче.
А если… ведь не обязательно самой уходить. Капля в кубок с вином, и Джон заболеет. Не сразу, нет, лютиковы слезы коварны. Он просто сделается мрачен, и все спишут эту мрачность на похмелье. А там еще одна капля… и еще… трех хватит. Или четырех?
Для сестры тоже останется.