Пудра. Тени. И румяна. Липкая помада, которая будто склеивает губы. Платье из тяжелого темно-зеленого бархата завершило образ.
Что ж, теперь Катарина похожа на себя саму, прежнюю. И в глазах Джона она прочитала одобрение. Правда, самой Катарине до боли хотелось вцепиться в эти глаза. Но она сдержалась. И ответила улыбкой на улыбку. И поклон приняла как должное.
— Ваше величество… позвольте выразить свой восторг. Вы, как всегда, великолепны, — Джон коснулся губами кончиков ее пальцев.
— Как и вы, ваше величество.
А ведь одно время эти поцелуи, вполне себе укладывавшиеся в рамки этикета, заставляли сердце Катарины сжиматься. И пудра хорошо скрывала не только веснушки, но и предательский румянец.
— Видите, как много у нас общего, — Джон так и не выпустил ее руку. — Мне сказали, что вам пришлось путешествовать не в самых приятных условиях. Я прошу прощения.
— Невзгоды закаляют.
Он все еще красив. Пожалуй, слишком красив для человека. Быть может, мать его, ставшая причиной гибели второй королевы, в чем многие усмотрели высшую справедливость, и вправду была не совсем человеком.
— Что ж, рад вам сообщить, что время их минуло.
Он подвел Катарину к столу.
Личные покои. Небольшая комната в темных тонах. За витражным стеклом — рыцарь, повергающий дракона, — отгорает закат. И драконья кровь выглядит слишком уж яркой, почти настоящей.
Катарина закрыла глаза. Она не погибла.
Она… ведь чудо не может погибнуть. И Катарина сделала флейту, заплатив за нее ту цену, которую мир назвал. А раз мир уцелел, то и Джио… вряд ли это настоящее ее имя. Но какая разница.
Катарина опустилась на стул.
Есть хотелось. Тело слабо, а запахи дразнили. Генрих тоже любил поесть. И здесь с ним у Джона много общего.
Она бросила на колени белоснежную салфетку. Налила рыбного бульона, в котором плавали полупрозрачные нити мяса. И справилась с тошнотой, что вдруг подкатила к горлу.
А вот Джон почти не притронулся к еде.
Сидел. Смотрел. Рассматривал. Пил вот еще… пьяный Генрих делался просто невыносим. Он то требовал признаний в любви, то упрекал, то принимался говорить, насколько повезло Катарине. А Джон? Прежде он говорил, что вино не добавляет мужчине мужества. Выходит, тоже лгал?
Катарина отломила кусочек сухой лепешки, который обмакнула в густое рагу. Мясо тушили так долго, что сделалось оно не просто мягким — растворилось, как и дикий чеснок, и морковь, образовав одну темную острую массу.
Генриху такое нравилось.
Зубы болели. Но он с детским упрямством не желал менять их на фарфоровые.
— Ты ни о чем не хочешь меня спросить? — Джон отставил бокал и руки сцепил, поставил на стол локти, подался вперед.