— Я мужчину видела, — сказала Катарина, пытаясь нащупать хоть одно пятнышко. Отца они раздражали, виделся в этих самых веснушках изъян, скрытый намек на дурную кровь, которой в высоком роду Годдард быть не могло.
Катарина верила. Крови быть не могло, зато вот веснушки имелись.
— В саду, — уточнила она. — Голого.
— Да? — мьесс Джио оживилась.
— Почти голого, — Катарина ощутила, что вновь краснеет. — Подштанники он снимать не стал.
— Это зря.
— Почему?
— Мужчина, который снимает все, кроме подштанников, априори подозрителен, — мьесс Джио выпустила тонкую струйку дыма.
— Он тренировался.
— С подштанниками?
— С парными клинками, — Катарина позволила себе улыбнуться. — И как мне кажется… я, конечно, не специалист по… боям…
— И мужчинам, — Джио все же не удержалась от укола.
— И мужчинам, — согласилась Катарина. — Но он был весьма хорош.
— В каком смысле?
— Во всех, — Катарина убрала руки от щек. Ей стоит научиться быть спокойнее. — А еще, кажется, он не человек… быть может, не совсем человек…
Она закрыла глаза.
Гибкая фигура. Светлые волосы, куда более светлые, чем у нее. Серебро? Пожалуй. Или все-таки благородная платина? Темная кожа. Шрамы узорами.
— Из Высокого народа.
— Вряд ли, — мьесс Джио отнеслась к случившемуся с необычайным для нее безразличием. — Альвы не слишком жалуют тварный мир. Им здесь неуютно. Скорее всего полукровка.
Катарина кивнула.
Она помнила альвов. Высокие фигуры, настолько нечеловеческие, что жуть брала. И главное, нельзя было сказать точно, что же именно с ними не так. Две руки. Две ноги. Бледная кожа, будто инеем подернутая. Черты лица почти привычные, те же нос и глаза, что и у людей, пусть глаза и бледны, отчего и создается ощущение, будто дети короля Грез не способны видеть.
Видят они получше многих.
И слухом обладают тонким. И еще умеют улыбаться так, что становятся видны острые мелкие зубы. Они говорят чисто, но так, что поневоле начинаешь путаться в словах, искать скрытые смыслы.
Генрих альвов не жаловал. Боялся.
Пожалуй, только их, ибо даже с великанами, обретавшими на дальних берегах Зеленой земли, он держался куда свободней. А еще он надеялся, что альвы снизойдут и помогут.
Зря. Они никогда никому не помогали просто так. Генрих предлагал им плату, но, верно, они не сочли ее достойной. Или, быть может, все дело в той женщине, которая долго смотрела в глаза Катарины, а потом наклонилась и губами коснулась губ. Она вдохнула в Катарину холод. Отстранилась. И сказала:
— Так будет лучше.
Генрих очень разозлился. И естественно, на Катарину, будто это она была виновата. И в том, что альвы не знают протокола, и в том, что долго не получалось согреться, и, конечно, в том, что Катарина расплакалась от страха.