Егор молчал. Он сидел на бревне, ковырял щепкой землю, и все ждали его. Потом он бросил щепку, упёрся руками в бревно и сдвинулся по нему вбок, к Лукьяну, тяжело, всем задом. Рядом с ним на бревне стало пусто, как раз на одного.
Тихон снял шапку. Он стянул её с головы обеими руками и мял, сворачивая и разворачивая, как мнут мокрое бельё перед тем, как развесить. Волосы под шапкой у него слежались и торчали на макушке.
— Значит, всё вместе стоять будем, — сказал он.
Тихон ещё помял шапку, но не надел.
— Только Первушу в ворота не ставьте, — сказал он потом. — Одно прошу…
Ему никто не ответил. Гюрята не поднял головы, Вавила смотрел в сторону. Первуша открыл было рот, поглядел на брата и смолчал.
Тихон надел шапку. Сел на бревно, на своё место, и сидел, сгорбившись, больше ни на кого не глядя.
Сход стал расходиться. Мужики поднимались по одному, по двое и шли на вал к частоколу. У землянки бабы зашептались и тут же замолчали.
Гюрята постоял. Потом подошёл к бревну, к тому месту, на котором прежде сидел Егор, и опустился на него. Егор на него не посмотрел и не отодвинулся.
Улеб рядом со мной у навеса глубоко вздохнул, так, что я услышал.
За землянкой замычала корова, громко. Шумило вернулся от тына, взял подойник и пошёл к ней. Отец его сидел, привалившись к столбу, и сына не окликнул.
Я подобрал свой щит, стоявший у столба навеса, и пошёл за Шумилой, вдоль тына.
Корова стояла на привязи, тёмная, с раздутым выменем, и переступала с ноги на ногу. Шумило подсунул под неё подойник, сел на корточки и упёрся лбом ей в бок.
— Стой, — сказал он.
Корова не стала. Она махнула хвостом и с размаху огрела Шумилу по уху мокрой кистью, и тот зажмурился, замотав головой. Первуша стоял над ними и смотрел, как корова бьёт его брата хвостом.
— Ты ей спой.
Шумило на брата и глаз не поднял.
— Стой, говорю.
Корова постояла. Молоко зазвенело в подойник, сперва тонко, потом глуше. Шумило сидел возле неё долго, а под конец морщился и тряс уставшей кистью. Подойник налился почти до края. Шумило поднялся, разогнул спину и поглядел по сторонам. Корову надо было отвести от тына подальше, а с полным подойником в одной руке и верёвкой в другой далеко не уйдёшь.
Я закинул щит за спину и протянул руку. Шумило отдал мне подойник и пошёл отвязывать корову. Подойник был тёплый, тяжёлый, и молоко в нём ходило, если идти быстро. Я пошёл медленно.
У входа в землянку рогожа была отдёрнута, и на пороге сидела Параскева с Марьей на руке. Дочурка плакала, тонко, без передышки, и Параскева качала её и пела, без слов, одним голосом. Потом перестала петь и сказала ей: