Он помолчал и положил ладонь на печь, на холодную глину.
— И ты, матушка, постой ещё ночь.
В двери стояла Параскева. Она пришла за забытым горшком, а увидела лапоть и так и осталась на пороге. Перекрестилась она раз и тут же второй.
— Это что ж такое делается? Старый человек, борода до пояса, а лапоть с землёй таскает и с печкой разговаривает, как дитё малое! Да ещё при детях! При детях-то!
Малаша сидела на лежанке, поджав ноги, и глядела на лапоть. Других детей в избе не было, но Параскеве хватило и одной.
— Землю в лапоть, — говорила Параскева дальше, — корку в лапоть, а мы сами с весны без хлеба сидим. Эта завтра Усте с Микиткой расскажет, послезавтра они сами лапти по углам ставить станут, а мне отмаливать. Бесовщина это, вот что. Тьфу, прости Господи.
Носырь её не слышал или делал вид, что не слышит. Он договорил печи что-то совсем тихое, чего я не разобрал, поднялся, держась за печь, и протянул лапоть Улебу. Улеб взял лапоть двумя руками, снизу, бережно, будто в нём была вода до самого края. Нёс он его через всю избу медленно, и мужики на лавках подбирали ноги. Параскева посторонилась в дверях, потом пошла следом и крестилась ему в спину.
Я стоял у двери и не вмешивался. Малаша поднялась с лежанки и вышла за ними, встав на пороге. Улеб пронёс лапоть мимо навеса к старой общей землянке, где на время разбора спали избяные, нагнулся под низкую притолоку и пропал внутри. Обратно он вышел без лаптя.
Ночью я лежал на голой лавке, у самой щели между плахами. Сивец из неё так и не вышел.
— Поддевай под угол! Под самый угол, говорю, а не в середину!
Гюрята стоял на срубе верхом и показывал вагой. Кровлю с избы сняли ещё с утра, и теперь она лежала у навеса кучей, старый прелый лапник вперемешку с дёрном. Мужики разбирали стены. Венец поддевали вагами с двух концов, двое внизу принимали, двое несли бревно к штабелю, и Ждан смотрел, чтобы осину клали ровно, торцом к торцу, на подкладки. Пахло смолой и старой сажей. Щепа летела из-под топоров и сыпалась мужикам за ворот.
Первуша принял конец венца на плечо, присел под ним и закряхтел.
— Ты, Первуша, не кряхти, ты неси, — сказал Вавила. Он шёл со вторым концом того же бревна и ухмылялся. — У нас в Выселках дед Сазон так говорил: кто под бревном кряхтит, тот его и роняет. Кряхтеть, говорит, после будешь, на печи, а под бревном песню пой. Он, правда, и сам под бревном кряхтел, дед Сазон, громче всех, только песней это называл. Пой, Первуша. Мы послушаем.
Первуша сказал ему что-то неласковое, и они донесли бревно до штабеля. Мужики у стены посмеивались.