— Иди, кормилица, иди, — говорил он. — Вот тебе травка, вот тебе водица, вот тебе Никола. Летний Никола с травой пришёл, а Егорий с водой. Ты ешь, ты не гляди на меня, я тебе не помеха. Зимой ты нас поила, теперь тебя трава кормит, так оно и ведётся. Ешь, ешь. Молочко-то, гляди, к Петрову дню погуще будет.
Корова щипала траву и на воду не оборачивалась. Малые стояли на краю ложбины и глядели. Устя спросила у Дуняши, зачем дед Тихон корову моет, и Дуняша зашикала на неё.
Ждан пришёл к навесу последним, когда Олёна уже скребла котёл. Взял свою миску, сел рядом со мной на колоду и долго ел молча.
— Свободней стало, — сказал он потом. — Как мужики в землянку ушли.
Он отставил миску и, чуть подумав, добавил:
— А всё одно боком лежим. И в землянках сыро. До зимы в них досидим, а зимой сгниём.
Мужики у навеса перестали жевать. Тихон поднялся из ложбины, отряхивая мокрые руки.
— Венцы дубовые крепкие, — сказал Ждан, кивнув на избу. — На них и ставить. Осину перебрать. Прируб с одного боку.
Все поглядели на Улеба. Он стоял у столба навеса, с пустой миской. Со мной он теперь говорил только о деле, и то коротко. Он поглядел на избу. Та стояла на печище, низкая, серая, с закопчённой кровлей, и над дверью у неё сочился дым.
— Перестроить надо. — Улеб кивнул. — Разобрать и сложить по-новому.
Дед Носырь в тот вечер не дал уложиться спокойно. Избу к вечеру уже опростали. Рогожи, горшки, мешки с тем немногим, что было в мешках, бабы вынесли в землянки и под навес, и в избе осталась голая печь, голые лавки и сор на плахах. Спать в ней последнюю ночь собирались одни мужики.
Дед Носырь сидел у печи на чурбаке, а когда Улеб вошёл, поднялся.
— Кто избу переносит, тот и Хозяина несёт, — сказал он. — Так и деды делали, и отцы. Его не позовёшь — он тут останется, в пустом месте. А в пустом месте он злой делается.
Улеб посмотрел на старика и кивнул.
Носырь опустился на колени перед печью. Колени у него щёлкнули, он охнул, но поднимать себя никому не дал. Из-за пазухи он достал старый лапоть, разношенный, без завязок, и поставил его на плаху. Потом сунул руку в подпечье, по самое плечо, и вынул горсть земли. Земля была сухая, серая, с угольками. Он ссыпал её в лапоть и примял пальцами. Сверху положил корку, которую с утра выпросил у Олёны и весь день носил в рукаве.
— Хозяин, — сказал он печи, негромко, — пойдём с нами. Тут тебе была изба, и там будет изба, ещё больше. Мы тебя не гоним. Ты на нас не серчай, что разбираем, мы не со зла, нам тесно. Тебе там угол будет и тепло будет. Вот тебе земля твоя, вот тебе хлеб.