Меня начинает трясти от злости.
— Ты… ты… как избалованный ребёнок!
Аркон молчит. Слышит каждое слово и намеренно не отвечает!
Хочется встать, отодвинуть стул с грохотом, чтобы обернулась вся терраса, и уйти. Я даже берусь за сумку. Ремень скользит между пальцами, и я останавливаюсь, вспомнив, как мы сюда прилетели. Шаттл ждёт на площадке. Пилот подчиняется Демиану. Можно добраться до лифта, но я не успею спуститься с Деклейна на двенадцатый уровень до окончания обеда.
Я смотрю на его профиль и ненавижу собственное желание заставить его заговорить. Ещё минуту назад мне хотелось, чтобы он оставил меня в покое. Теперь я готова спросить что‑нибудь, лишь бы он перестал обращаться со мной так, будто меня здесь нет.
Не стану! Он даже не скрывает, что делает всё назло.
Официант приносит тарелки. Передо мной ставят рыбу, аккуратно разложенные овощи и маленькую чашку с соусом. Я благодарю машинально, не поднимая головы. Демиан берёт приборы и начинает есть.
У него получается. После всего сказанного он спокойно отрезает кусок, подносит ко рту, жуёт.
Я беру вилку. Есть не хочется, хотя от пустого желудка уже подташнивает. Отделяю маленький кусочек рыбы и отправляю в рот. Она нежная, мягкая, но проглотить удаётся с трудом.
Слёзы подступают неожиданно. Я опускаю голову ниже, делая вид, что выбираю следующий кусок. В тарелке всё расплывается.
Только! Не! Перед! Ним!
Я ела бы сейчас с Мариной в столовой. Наверное, там шумно, нужно самой нести поднос и искать свободное место. Кто‑нибудь спросил бы, откуда я, где проходила практику. Возможно, опять пошутили бы про шаттл, и в этот раз я придумала бы, что ответить.
А Аркон полностью сосредоточен на еде, и мне вдруг хочется спросить, вкусно ли ему. Удобно ли сидеть напротив человека, которому только что испортил жизнь, и ждать, пока тот закончит есть.
Когда наконец можно уйти, голова болит так, что даже негромкий сигнал браслета заставляет поморщиться.
Пилот встречает меня возле шаттла. Я молча сажусь, прижимаю сумку к животу и закрываю глаза. От шаттла иду медленно. В кухонном окне горит свет. Дед уже дома. Наверное, уже несколько раз отодвигал штору, смотрел, не иду ли. Я знаю эту его привычку и сейчас злюсь даже на неё. Не хочу, чтобы меня встречали, расспрашивали, пытались утешить. Хочу добраться до комнаты, закрыть дверь и спрятаться там.
На ступеньке крыльца неудачно ставлю ногу. Ботинок прижимает натёртую пятку, и я тихо ругаюсь, вздрагивая от распахнувшейся двери.
— Пришла, — дед оглядывает меня и отступает, пропуская внутрь. — Я как раз разогрел. Мой руки, будем ужинать.