Из кухни тянет жареным луком и выпечкой.
— Что, ноги натёрла? — дед остаётся рядом.
Я выпрямляюсь и смотрю на него со злостью. Только этого вопроса мне не хватало. Дед замечает мой взгляд. Поджимает губы, но не комментирует. Забирает сумку, чтобы не мешала в проходе, и несёт в мою комнату.
Выдохни, Женя, выдохни! Дед встал рано, чтобы приготовить мне завтрак. Выслушал гадости, убрал нетронутую еду и всё равно весь день думал, чем накормить меня вечером. А я вернулась и уже готова сорваться снова.
Из кухни видно накрытый стол. Пирожки дед прикрыл полотенцем, чтобы не остывали. На плите ждёт сковорода с картошкой. Завтра он тоже вернётся домой. Пройдёт на кухню, откроет холодильник. И ему не нужно будет готовить на двоих.
Завтра меня уже не будет…
Я с усилием стягиваю второй ботинок, переступаю через него и иду за дедом. Он выходит из моей комнаты, успевает нахмуриться, а я уже обхватываю его за шею.
— Жень? — он неловко отступает, упирается ладонью в стену, потом обнимает меня. — Ты чего? Что случилось?
Я прячу лицо у него на плече. Рубашка тёплая, мягкая от множества стирок. Дед пахнет мылом и ужином. Прижимаюсь крепче, и вместе с выдохом вырывается первый всхлип.
Я столько раз сегодня удерживалась. В кафе, в шаттле, за рабочим столом. А здесь не получается даже открыть рот.
— Ну, что там? — дед гладит меня по спине. — Обидели на работе?
Я отрицательно качаю головой, задевая щекой воротник. Он ждёт, не торопит, только держит и чуть покачивается вместе со мной.
— Что и должно было случиться, — выговариваю наконец. — Аркон меня забирает.
Дед крепче стискивает меня. Я чувствую, как его ладонь замирает между лопаток, слышу тяжёлый вдох. Несколько секунд он молчит.
— Это он ещё долго продержался, — отвечает негромко.
— Да, прямо герой, — рявкаю ему в плечо.
Дед не спорит. От его молчания становится немного легче, и я наконец разжимаю руки, отстраняюсь.
Он смотрит на моё лицо, хмурится, большим пальцем вытирает мокрую щёку.
— Когда?
— Завтра после работы. Сказал вещи собрать.
— Я не хочу, дедуль.
Он проводит ладонью по моим волосам.
— Знаю.
Вот теперь я плачу по-настоящему. Тихо, зажмурившись, злясь на себя за каждый всхлип. Дед снова притягивает к себе, и я позволяю. Я хочу остаться здесь. Поесть дедовой картошки, пожаловаться на начальника и утром снова проснуться в своей комнате.
— И за завтрак прости, — бормочу, вытирая лицо ладонью. — Я не должна была так говорить.
— Не должна, — соглашается он. — Но сейчас хватит реветь. У тебя и так глаза красные.
Я всхлипываю ещё раз и невольно улыбаюсь. Он осматривает меня, убирает прилипшую к щеке прядь. Тоже старается улыбнуться, только выходит криво. Больше всего не хочется, чтобы после моего отъезда он вот так стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь. Он же останется один!