Эмма шла рядом с ней бесшумно. Это Амелия заметила почти сразу. Не шаркала, не хлопала пятками, не суетилась, как Мэри, не несла себя с деревянным достоинством, как Нора, и не двигалась робко, будто заранее просила прощения у воздуха, как Бетси. Эмма шла мягко, чуть на носках, с привычкой человека, которого в доме долго не замечали — и который сделал из этого преимущество. Рыжие волосы выбивались из-под чепца тонкими прядями. На переносице — россыпь веснушек. Лицо бледное, узкое, с острым подбородком, губы сжаты, но не от страха, а от привычки держать при себе лишние слова. Платье на ней было простое, серое, перешитое не по фигуре: плечи чуть широковаты, рукава коротковаты, подол явно когда-то принадлежал женщине выше ростом. Зато передник — чистый. Не новый, не белоснежный, но выстиранный старательно, до жёсткости ткани. Амелия отметила это машинально. «Сама стирает. Или следит. Значит, не совсем потерянный случай». Они прошли мимо приёмной комнаты. Дверь была приоткрыта, и Амелия заглянула внутрь. Комната выглядела так, будто её создавали специально для обмана. Тёмно-зелёные портьеры. Столик с кружевной салфеткой. Два кресла с потёртыми, но ещё приличными подлокотниками. На каминной полке — фарфоровая пастушка с отколотым пальцем и маленькая Библия в тиснёном переплёте. У стены стояла колыбель, но пустая и слишком чистая, будто её показывали посетительницам как доказательство милосердия, а настоящую жизнь дома прятали дальше — туда, где кислое молоко, жар, мокрые пелёнки и хрипящее дыхание. На столике лежала засохшая веточка лаванды. Амелия остановилась. — Это здесь принимали женщин? Эмма тоже остановилась. Не спросила, почему хозяйка спрашивает о собственном доме. Умная девочка. — Чаще здесь, мэм. — Чаще? — Иногда в кабинете. Если разговор… о деньгах. Амелия медленно повернула голову. — О деньгах, значит. Эмма опустила взгляд, но ответила: — Да, мэм. Слова сказаны ровно, но в пальцах, сжавших край передника, появилась белизна. Амелия заметила. — Ты боишься меня? Эмма помолчала. — Сегодня меньше, чем вчера. Вот так. Без лести. Без «о нет, мэм». Без дешёвого испуга. Амелия неожиданно почувствовала почти удовольствие. — Ответ мне нравится, хотя он и не утешительный. Эмма промолчала. — Идём. Кабинет оказался на первом этаже, в глубине, за узкой дверью, обитой потемневшим деревом. Амелия вошла и сразу ощутила другой запах: чернила, бумага, старый табак, закрытые ящики, лавандовые саше и слабый металлический оттенок монет. Здесь не пахло детьми. И от этого стало