— Лиззи, поздравляю. Таз у тебя уже есть. Теперь найди воду и смысл жизни. Начни с воды — это проще. За спиной кто-то подавился смешком. Амелия даже не обернулась. — Кто засмеялся — получает дополнительный коридор для мытья. Смешок умер. — Вот теперь мы похожи на приличное заведение. Все несчастны, но работают. И они заработали. Не сразу слаженно — нет. Скорее как муравейник, в который уронили сапог, а потом велели построить больницу. Мэри бегала за водой. Нора командовала прачечной так, будто всю жизнь ждала возможности узаконить свою внутреннюю диктатуру. Бетси выносила мокрое бельё и шептала молитвы. Лиззи, красная до ушей, ползала с тряпкой по полу, бросая на Амелию взгляды, полные ужаса, обиды и зарождающегося уважения. Амелия поставила больного ребёнка ближе к свету, но не на сквозняк. Попросила — точнее приказала — принести чистую ложечку, кипячёную воду, тонкую ткань. Осмотрела остальных детей. У одного — опрелости. У второго — голодный плач и холодные руки. У третьего — просто мокрая пелёнка и возмущение человеческой несправедливостью. У четвёртого — слабость, но без явной температуры. У пятого — громкий характер и хорошие лёгкие. — Этот выживет из вредности, — сказала она, меняя ему пелёнку. — Таких я уважаю. Вредность вообще недооценённый ресурс организма. Мэри, стоявшая рядом с чашкой кипячёной воды, посмотрела на неё почти с ужасом. — Мэм? — Что? — Вы… вы сами? Амелия поняла, что в этом доме, возможно, хозяйка не занималась такими вещами лично. Или занималась, но иначе. Или вообще предпочитала не видеть. Она поджала губы. — У меня руки не декоративные. — Но… — Мэри, если ты ещё раз начнёшь фразу со слова «но», я решу, что это твоё тайное имя, и буду так тебя звать. Подай ткань. Мэри подала. Амелия работала быстро. Не идеально — тело было чужим, одежда мешала, волосы лезли в лицо, корсет, который она натянула поверх сорочки кое-как, казался орудием инквизиции. Платье она всё-таки надела, потому что командовать домом в одной ночной рубашке было эффектно, но сквозило, а героизм при воспалении лёгких обычно выглядит глупо. Она переодевалась в спешке, перед тем самым зеркалом, глядя на молодую женщину в тёмном платье. Лиф сел плотно. Талия оказалась тонкой. Плечи — красивыми. Лицо — не классически прекрасным, но выразительным: острый подбородок, прямой нос, губы, созданные для язвительных замечаний, и глаза, в которых её собственный возраст смотрел сквозь чужую молодость. — Ну что, миссис Дайер, — сказала она отражению, застёгивая последнюю пуговицу.