Красно-черное вокруг него, и красно-черное — в небе! Огненные снаряды, дымные хвосты — залп камнеметов. Бочонки смолы лопаются среди врагов, кони ржут и мечутся, встают на дыбы. Кайры врезаются в месиво. Тяжелые рыцари Стэтхема нанизывают шаванов на копья, точно жуков на иглы. У Эрвина нет копья, но есть Глас Зимы — быстрый, как ветер. А враг смятен и не успевает защищаться. Шаван шарахнулся от огня — прямо под клинок. Конь на дыбы — получай удар по ноге всадника. А этот только замахнулся — сразу сдох от плети. Ну что же ты, сестра! Я бы достал его, уколол под щитом, неужели не видишь?..
— Милоорд!.. — кричат откуда-то.
Он еле слышит. Оглушен звоном стали, громом копыт, грохотом крови в ушах.
— Милооорд, назааад!
Какого черта — назад⁈ Это мой торт, я хочу его съесть! Иона выдирает куски изо рта, а теперь еще вы?
— За Агату! За Север!.. — кричит он, рубя нового шавана.
То есть, думает, что кричит, а на деле — едва шепчет. И рука уже совсем тяжела, даже легкий Глас Зимы ощущается как молот.
— Берегитесь, милорд! Впереди Перст!
Точно! Вон там — шаван без меча, машет голой рукой, как дирижер в оркестре. Сейчас я его! Пока Иона не опередила!
Эрвин прорывается сквозь жидкое прикрытие. Чей-то меч свищет мимо головы, ответным ударом герцог разрубает шею. Бедные идиоты, на что вы надеетесь? Я же не могу умереть!
Он скачет прямо на ханида, и уже видит точку, куда войдет клинок Гласа Зимы. «Дирижер» делает взмах рукой. Плеть разбивает череп кобылы и на излете хлещет Эрвина по ребрам.
Он летит, он падает наземь. Хватается за собственный бок, чувствует холод стали. Ага, это вывернуло пластины брони. А это что? Скользкое, твердое, зазубренное… Обломок ребра? Торчит наружу?.. Нет, чушь какая-то! Агата поклялась, я не могу умереть сегодня!..
Вдох спустя его накрывает чудовищная боль.
* * *
На радостях Менсон крепко поцеловал жену и вспрыгнул на стол, опрокинув посуду.
— Брр-раво, кайры! Так держать!
Картина изменилась перед его глазами. Теперь Менсон видел не воинов и коней — а лучи. Из ворот замка лилась река прекрасного рубинового света. Широкой волною катилась по земле и смывала мусор. Ох, и много его было: всю долину усыпали куски зеленой, коричневой, желтой грязи — как бутылки и объедки после долгого застолья. Река сметала их с пути, подминала под себя, растворяла. Иногда попадался слишком твердый комок, река не могла сразу поглотить его. Тогда помогал кто-то невидимый: ниоткуда прилетала молния, раскалывала комок, и обломки тут же терялись в потоке. Река очищала долину, оставляя после себя лишь белый снег в алых каплях. Это было так красиво, что сердце старого шута пело от восторга.