Когда двери купе закрывались, оградив пару от чужих глаз, Менсон забывал ворчанье, а Карен — эпатаж. Они пили чай вдвоем, обсуждали дневные дела, обменивались нежными словами… И все выходило натянуто, принужденно, будто оба старались не замечать чего-то крайне важного. Запас их любви не пополнялся от нежностей, а напротив, расходился притворством. Так было день за днем, от Фаунтерры до Лабелина. Затем — от Лабелина до Лейксити, а потом через все герцогство на восток, к Солтауну, где до сих пор держался ориджинский гарнизон. В ночь перед Солтауном Менсон исчерпал свой запас терпения до дна. Глядя в оконное стекло, по которому бежали струи дождя, он сказал:
— Ого, ну и ливень! Милая, хочешь чаю с имбирем? Хорошо согревает. А еще я принес конфет… — вот здесь он достиг предела, — и я тебя выкину в окно, если мы сейчас не поговорим по-человечески.
— Я сказала, что думала, в первый же день, — резонно отметила Карен. — Сибил Нортвуд была заговорщицей, но искупила вину с лихвой. Она раскаялась, стала другим человеком. Минерва понимала это, вот и выписала помилование.
Менсон фыркнул:
— А я тебе сказал тогда же: хрена с два! Люди не меняются. Сама слышала, как она желала смерти владыке!
— Значит, мы оба все сказали друг другу. Так что же теперь?
— Не все. Ты говорила про Адриана и Сибил, а теперь давай про нас. Вижу, молчишь обо мне. Раскрой рот и скажи словами!
Карен поджала губы:
— Я думала неприятные вещи. Ты расстроишься, если узнаешь.
— А так я будто пляшу от радости! Говори уже.
— Я колеблюсь между двумя догадками, и обе нехороши. Первая: ты превратился из адмирала в юнгу. Утратил способность решать, потому и липнешь к Адриану — чтобы решал вместо тебя.
— Ну, знаешь ли…
— Ввторая догадка хуже. То зверство, которое он творит, ты сам считаешь правильным.
Менсон вскинулся:
— Да не творит он зверства! Это ты его разозлила, когда начала врать. И вообще, теперь я скажу, что о тебе думаю.
— Нет, помилуй! — вскричала Карен.
— Скажу, терпи. Владыка тебя подозревает — а знаешь, почему? Потому, что ты и есть подозрительная! Темнишь все время, ходишь с задней мыслью, чуть что — брызжешь ядом. У змеи-вдовушки больше прямоты, чем у тебя.
— О, как прелестно…
— Да, ты такая! Вот спросил Адриан: «Обижаешься на моего отца?» — ответила бы: «Да, владыка, обижаюсь, он меня упек ни за что. Но вы хороший, муж вас любит, и я полюблю». Раскрыла бы душу — он бы понял. А ты — нет, все прячешься за спесью! Или с этим Нави, чтоб он трижды пропал. Ты ж знала, где он, — почему не ответила сразу? Сидишь и врешь Адриану в лицо — конечно, он свирепеет!